Теория эволюции и некоторые аспекты отечественной культуры

Т.А. Чернышева,
доктор филологических наук
Иркутск

Пакт Рериха о защите сокровищ культуры предполагает защиту культурных памятников, предметов искусства, художественных ценностей во время военных действий, когда пылают костры страстей, гибнут люди и как будто не до культуры. Пакт Н.К.Рериха – свидетельство заботы о будущем, даже о вечности, ибо костры войны отпылают, а погибшие картины, храмы, дворцы восстановить бывает подчас невозможно и будущие поколения лишаются их навсегда.

Однако, на наш взгляд, Пакт Рериха в наше время может быть понят шире. Художественные ценности нуждаются в защите и в мирное время от иного рода вандализма, вандализма, который можно условно назвать «научным» и сущность которого стала особенно очевидна в наши дни, когда рухнула прежняя идеология и обязательность цитирования классиков марксизма в работах гуманитарного профиля.

Заметим сразу, что мы говорим не о подлинных ученых, которые даже в тисках жесточайшей цензуры не кривили душой и честно исследовали явления культуры прошлого, в крайнем случае умалчивая о чем-то, но избегая прямых искажений. Мы имеем в виду ту многочисленную еще армию соискателей, что устремилась ныне по дороге, которая раньше была закрыта. Возьмите любой журнал, хотя бы № 1 «Русской литературы» за 1995 год и посмотрите заголовки статей. Все их можно свести к простой формуле: «Православие и ...» (дальше идет фамилия писателя или название произведения, которому статья посвящена). И теперь молодые и не очень молодые соискатели бойко, наперебой доказывают религиозность писателей, о которых прежние поколения соискателей писали как об убежденных атеистах.

Такая словесная эквилибристика опасна вдвойне, поскольку она искажает подлинный смысл произведений писателей-классиков и лишает гуманитарные науки собственно научного статуса, статуса объективности.

Очевидно, единственно прочным фундаментом для научных исследований в области литературы и искусства могут стать космические законы, которые лежат в основании всякого движения, всякой эволюции.

Предлагаемая работа является попыткой рассмотреть такие явления в русской культуре, как творчество Ф.М.Достоевского и Л.Н.Толстого в свете двух законов вселенской жизни.

Первый из них хорошо знаком марксистской диалектике, ибо он сформулирован был еще Гегелем. В системе марксистской философии этот закон носил название единства и борьбы противоположностей. Живая Этика говорит в этом случае о равновесии и сотрудничестве Начал. Эзотерики знали этот закон задолго до Гегеля. Ориген назвал свой знаменитый трактат «О Началах». Знали этот закон и герметики. И они хорошо понимали универсальность этого закона, так как любое движение, любое развитие, сама жизнь невозможны без наличия двух равновесных и противоположных Начал.

Поскольку закон этот, как сказано выше, универсален, он должен проявляться на самых разных уровнях жизни природы и общества, в том числе и в истории человеческой культуры. На этом уровне универсальный закон выявляется как сосуществование двух противоположных тенденций.

Одну из них можно назвать «тенденцией внутреннего делания». Из очень давних времен идут к нам советы: «Познай самого себя», «Возделывай свой сад». Речь идет о необходимости познания истинной природы человека и о возделывании сада собственной души. А это невозможно без углубления в себя, в свой собственный внутренний мир. Это не удовольствие, это работа, и работа тяжелая. Именно о ней Вл. Соловьев сказал перед смертью: «Трудна работа Господня». Ради этой работы создавались монастыри, уходили в пустыни, в леса ищущие Света люди, которых позднее называли святыми. Эта работа не прекращалась никогда, продолжается она и в наше время, несмотря на видимое одичание общества.

Другая тенденция прямо противоположна. Это «внешнее действие». Ее сопровождает вера в то, что блага и счастья люди могут достигнуть, изменив внешние обстоятельства жизни – проведя реформы, приняв новые законы, совершив революцию и изменив общественный и государственный строй и т.д.

Противоположность этих тенденций вовсе не означает, что одна из них плохая, а другая хорошая. Без их взаимодействия невозможно было бы развитие. Но они должны находиться в подвижном (не статическом!) равновесии.

Однако в процессе развития европейского общества доминантной в культуре оказывается вторая тенденция. Это хорошо видно на примере судьбы такого явления, как утопия, очень важного в системе культурных ценностей. Утопия формирует идеал, а последний буквально пронизывает все явления культурной и социальной жизни, направляя усилия общества, во многом определяя наше грядущее.

За малым исключением, вся европейская утопия ориентирована на тенденцию внешнего действия.

В утопии, как правило, речь идет о созидании внешнего космоса, будь то город с хорошо продуманным устройством или идеально отлаженный механизм законов, предусматривающих практически любой случай, любую ситуацию – всегда это нечто внешнее по отношению к человеку, внешний регламент, упорядочивающий жизнь, ограничивающий индивидуалистическое своеволие личности. Один из знатоков утопии А.Фойгт пишет в своем исследовании: «Социальные утопии имеют дело с будущим человеческого общества, с будущим порядком государства и хозяйства, и только с ними. Они решительно отказываются делать предположения о могущем быть усовершенствовании человеческого духа или души в религиозном или нравственном смысле, а также требовать такового, чтобы с его помощью создать и лучшее государственное и социальное устройство... лишь обстоятельства хотят изменить утописты, они хотят создать новую обстановку для жизни человека. А тогда и человек, насколько это будет нужно, изменится» [1].

Нельзя сказать, чтоб такая постановка вопроса не встречала возражений, да и не могло быть иначе, ведь тенденция «внутреннего делания», возделывания сада собственной души не могла умереть вовсе, и не только в обществе в целом, но и в рамках рассматриваемого жанра.

В мировой культуре поиски социальной гармонии велись не только в плане составления совершенного регламента социального бытия, но и в плане создания, воспитания совершенного человека, воспитания его души и разума, чтобы привести его в такое состояние, когда он своим своеволием и эгоизмом не будет нарушать внешнюю гармонию, а внутренняя гармония, царящая в его душе, сделает его совершенным гражданином. Достаточно вспомнить, какое влияние на духовную жизнь Европы и России оказали идеи Руссо. Правда, эту линию как-то не принято сопоставлять с утопией – и совершенно напрасно. Ведь это тоже поиски социальной гармонии, идеального общежительства, но с другой стороны. В этом случае не внешние ограничители мешают человеку сделать зло другому, разрушить красоту и гармонию, а запрет внутренний, не юридический закон, а закон нравственный. И эта линия поисков обнаружилась сразу же при зарождении утопического жанра.

Так, вскоре после выхода в свет знаменитой «Утопии» Т.Мора Ф.Рабле пишет «Гаргантюа и Пантагрюэль», книгу, которая является, на наш взгляд, многослойной утопией, ибо утопией является не глава о Телемской обители, но и все повествование о добрых, мудрых, образованных, великодушных и веселых великанах, весь облик которых, избыточный во всех проявлениях, говорит о величии человека. В Телемскую же обитель пускают, как известно, не всякого, порочным людям туда ход закрыт. Всем смыслом своего романа французский монах Рабле говорит, что для братства необходимы братья, для утопии нужны утопийцы, что созидать человеческое счастье нужно начинать с человека, а не с устройства водопровода.

Можно указать и на другие случаи несогласия с регламентированной утопией внешнего порядка. Так, английский утопист XVII века Т.Хартлиб в известном сочинении о государстве Макарии (что значит «Блаженная») иронически подчеркивает простоту и очевидность решений, ведущих к общественной гармонии в его утопии. Так, на вопрос, как достигнуть единодушия между священниками, как может быть, что нет там различия мнений, путешественник отвечает: «Очень просто, ибо они имеют закон, по которому каждый священник, пожелавший объявить новое мнение всему народу, считается нарушителем общественного мира и должен быть казнен за это». Не правда ли, знакомая картина?

Как видим, и в развитии европейской утопии не затухала вовсе тенденция внутреннего делания, о необходимости этой работы напоминали постоянно. Однако верх взяла все же вторая из названных нами тенденций, в целом европейская утопия пошла за Т.Мором, а не за Ф.Рабле.

Мы взяли европейскую утопию просто как пример, для иллюстрации. Сочетание этих тенденций и доминантное положение второй из них можно было бы проследить и на других явлениях европейской культуры. Не беремся утверждать как истину, но вполне возможно, что оттеснение на второй план тенденции внутреннего делания в европейской культуре явилось частным выражением угнетения и оттеснения женского начала. Все эти процессы, безусловно, связаны между собой.

В истории русской культуры и – шире – социальной жизни во многом определяющую роль сыграло «Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона. Помимо собственно церковных и религиозных моментов, это была как раз оценка названных выше тенденций, при этом тенденция внутреннего делания /Благодать/ не только противопоставлялась внешнему регламенту, но и воспринималась как качество наибольшей ценности.

«Слово...» сыграло значительную роль в русской культуре, повлияв на приоритет определенных ценностей. Кстати, хотя это может, на первый взгляд, показаться странным, но особый облик русской утопии восходит именно к этой ценностной ориентации. В русской утопии нет жесткого регламента ее европейской сестры, даже в XVIII веке, когда стали появляться первые утопии европейского типа и когда ориентация на Запад была во многом определяющей для русской культуры. В XIX же веке даже в романе Н.Г.Чернышевского, одного из самых рационалистически настроенных русских мыслителей, ядром утопии являются все же «новые люди», с новой моралью, в основе которой лежит самопожертвование, хотя на словах жертва и отвергается ими.

В истории есть примеры равновесного сочетания двух тенденций. Сергий Радонежский в своей жизни и деятельности явил как раз такое равновесное, подвижное сочетание. Эту традицию хранили оптинские старцы. И вообще деятельность святых подвижников во всем мире являет, как правило, пример такого равновесного единства двух начал, двух тенденций – внутреннего делания, созидания собственной души и внешнего действия, службы миру, людям. Возможно, что в целом равновесие земное сохраняется и осуществляется именно такими стражами, подвижниками, они спасают мир от индивидуалистического своеволия и опасных экспериментов остальных своих соплеменников.

Общее же направление движения русской жизни явно выявляло нарастающее преобладание второй тенденции, тенденции внешнего делания.

После ухода Сергия Радонежского она заметно доминирует даже в церковных делах. Так, в истории русской церкви весьма значительным эпизодом является спор Нила Сорского и Иосифа Волоцкого. Речь шла о серьезных вещах – о внутреннем уставе монастырей и общей направленности жизни церкви. Нил Сорский, по сути дела, отстаивал тенденцию созидания собственной души, взращивания Благодати, именно этим, по его мнению, должны заниматься монахи. И на этой основе он отвергал жесткий монастырский устав, строгое регламентирование монастырской жизни.

Иосиф же Волоцкий стоял за строгий устав монастырей, за жесткую дисциплину, а не самодисциплину, как это следовало из учения Нила Сорского. Предельная регламентированность монастырской жизни не должна была оставлять свободу монахам, а это предполагало и широкую деятельность монастырей в миру, и не только просветительскую, но и хозяйственную. В споре по сути дела победил Иосиф Волоцкий. Монастыри Москвы и ее окрестностей пошли по этому пути. Они развернули обширную деятельность, о которой можно сказать много хороших слов. Но вот что интересно. Ни один из этих монастырей не дал России святых подвижников. Они и не могли их создать. Кстати, позднее Нил Сорский и Иосиф Волоцкий были канонизированы, но Нила Сорского канонизировали гораздо позже Иосифа Волоцкого, уже в конце XIX века. В этом тоже сказалась общая ориентация церкви.

В светской же жизни, особенно в XVIII веке, после петровских реформ, тенденция внешнего действия оказывается ведущей.

Конечно, тенденция внутреннего делания не прекращалась, не умирала ни в европейской, ни в русской культуре. И наряду с институтом старчества ее хранила и русская культура – музыка, живопись, литература. Однако все большую силу и власть брала в социальной жизни тенденция внешнего делания. В XIX веке она выразилась в формах наиболее разрушительных – в революционном брожении в обществе. И в этом отношении мы обогнали Европу. Россия семимильными шагами шла к своим революциям.

И вот здесь уместно вспомнить еще один закон космической жизни – обязательность руководства, наставничества старшими младших.

Какой бы хаотичной ни казалась подчас наша история, на самом деле в ней отсутствуют случайности, ее очень деликатно направляют. Те, кто видит и знает больше нас. Поэтому рождение гениев тоже не является капризом природы, случайностью. Каждый из них – посланец, который должен что-то сообщить людям, напомнить старые, забытые истины, осветить наш путь. Каждый из них приходит решить какую-то задачу, не свою только, но и историческую. У каждого из них – своя миссия. И если смотреть с этой точки зрения на деятельность писателей, их творчество освещается новым светом. Так, явно миссионерской была деятельность двух величайших русских писателей – Ф.М.Достоевского и Л.Н.Толстого. При этом деятельность их была как бы взаимодополняемой.

Оба они пришли в середине XIX века, когда нарастали революционные настроения, когда революционное брожение в обществе захватило самые, казалось бы, устойчивые слои. Но у каждого из них был свой путь и своя задача.

Миссией Ф.М.Достоевского, как нам представляется, была попытка напомнить людям накануне взрыва именно внешних действий, в преддверии двух русских революций, сколько еще «мусора» кроется в душе современного человека, еще раз сказать о том, что вместо того, чтобы переделывать мир, не лучше ли переделать себя – эта задача потруднее.

Даже внешние обстоятельства жизни Ф.М.Достоевского, весьма нелегкие, способствовали тем не менее выполнению им своей миссии. Он был проведен через соблазн и опыт скорых внешних преобразований. Мы имеем в виду его участие в кружке Петрашевского. Собственно, революционным этот кружок назвать трудно. Петрашевцы были последователями Фурье, а Фурье революционером в полном смысле слова не был. Однако это были все же тенденции преобразования общества, а не человека, установления внешнего регламента, а не преображения души, Закона, а не Благодати, так как Фурье был уверен, что зло коренится не в человеческой природе, а в несовершенстве социальной организации. И его последователи в России были с ним вполне согласны.

Затем каторга, давшая не только закалку собственной души писателя, но и колоссальный опыт наблюдений над человеческим «подпольем».

В литературоведении существует спор – с чего, с какого периода или произведения начинается «настоящий Достоевский». В.Розанов в свое время высказал мысль, что Достоевский начинается с «Записок из подполья». Современный исследователь творчества писателя В.А.Туниманов утверждает, что начало подлинного Достоевского лежит уже в «Записках из Мертвого дома». Уже там отмечает ученый особую психологическую терминологию писателя, вроде «квадратуры круга», «судороги», перехода черты и др.

Нам представляется, что истоки всего, что связано в нашем сознании с именем Достоевского, находятся уже в первом его произведении, в «Бедных людях».

В самом деле, Ф.М.Достоевский вошел в литературу в период расцвета так называемой натуральной школы. Тенденции этого направления были вполне демократичны и гуманны. Представители этой школы относились с искренним сочувствием к тем членам общества, которых впоследствии Ф.М.Достоевский назвал «униженными и оскорбленными» к маленьким людям. Они рассказывали о тяжелой доле этих париев общества и вместе с тем о тех духовных сокровищах, которые скрыты за их неприглядной подчас внешностью. Получалось, что эти обиженные обществом и судьбою люди по своим нравственным и душевным качествам на много порядков лучше и выше тех, кто находится на самых верхах общественной пирамиды. И нужно перевернуть пирамиду, изменить условия жизни, и тогда в бедных, задавленных жизнью людях расцветут все их лучшие задатки и справедливость будет восстановлена. Такова очевидная и простая логика натуральной школы.

И Ф.М.Достоевский на первых порах следует ей, раскрывая «слишком доброе сердце» своего героя, его способность к любви, сочувствию, самопожертвованию, его скромные, но очевидные человеческие таланты. Однако уже здесь замечает писатель в скромном, тихом, невзрачном на вид Макаре Алексеевиче Девушкине болезненную гордость, амбицию, порожденную постоянным оскорблением его человеческого достоинства. Он никогда не проявит эту гордость и амбицию во внешнем своем поведении, он только однажды признается в ней Вареньке, но эта гордость глубоко спрятана в его душе и Бог весть как она может проявиться при изменении внешних обстоятельств.

В.Г.Белинский, всесторонне приветствовавший новый талант, не заметил этой маленькой черточки, прошел мимо нее. И потому для него полной неожиданностью оказалось дальнейшее движение писателя, его следующее произведение «Двойник» поразило Белинского, поскольку видение Достоевским человека, его внутренней сути оказалось прямой противоположностью тому, что исповедовала натуральная школа и сам Виссарион Григорьевич с его, по его же собственному выражению, «экстремой».

А между тем Достоевский просто шел своим путем, проясняя для себя свою писательскую задачу. Каторга вовсе не была поворотным пунктом, после чего начался совершенно новый писатель, хотя сам Ф.М.Достоевский говорил о своей «измене» прежним убеждениям и исследователи любят цитировать эти слова в доказательство поворота писателя к реакции и пр.

Не было этого поворота. Каторга просто углубила то, что уже лежало на душе Достоевского, просилось на бумагу, но недоставало жизненного материала, наблюдений над подпольем человеческой души. Каторга с лихвой восполнила этот пробел. И все, что впоследствии создал писатель, было доказательством неготовности современного человека к Утопии. «Фаланстера-то готова, да натура к фаланстере не готова», – сказал писатель устами одного из своих героев.

Несмотря на пристальное внимание к современности, к злобе дня (сам писатель называл это «тоской по текущему»), все написанное им было вместе с тем как бы рассуждением на «отвлеченную» тему – о двойственности природы человека.

В художественном мире Ф.М.Достоевского два полюса, два образа-символа. Это князь Лев Николаевич Мышкин, образ которого писатель рисует, ориентируясь на единственный известный ему идеал человека – Христа. Мы не оговорились, сказав, что это идеал человека. Общеизвестно, что Христос, хотя он и называл себя «Сыном человеческим», Бог, уже выявивший свою божественную природу. Но для человека это идеал. Ведь идеал, по Канту, должен быть впереди, вести за собой, идеал всегда выше и больше воплощенных возможностей. Правда, делает он это очень осторожно, в романе нет на это прямых указаний, только деликатные намеки. Князь Мышкин – воплощение божественной, жертвенной стороны природы человека. Неслучайно для него жалость к страдающей Настасье Филипповне важнее его человеческой любви-привязанности к Аглае.

Другая – сатанинская, эгоистическая сторона природы человека воплощена в образе князя Валковского. Это не живой человеческий характер, это именно символ, некое воплощение зла, порока. В такой высокой концентрации в живых людях зло обычно не встречается.

Между этими двумя полюсами движутся все остальные герои писателя, выявляя то одну сторону своей двойственной природы, то другую, ибо все они неоднозначны.

Достоевский тщательно анализирует все проявления эгоистического чувства в человеке, все его нравственные болезни, все опасные новообразования.

Человек из подполья и Фома Онискин разрастили пышные сады обид за перенесенные унижения и живут в этих садах, будучи не в силах выйти за их пределы. И еще одна страшная болезнь души открыта писателем и названа им «эгоизмом страдания». Ею безнадежно больна одна из наиболее ярких и красивых героинь писателя – Настасья Филипповна («Идиот»). Ни себе, ни людям не может простить Настасья Филипповна своего унижения, своей обиды: страдание превращается в основное содержание ее жизни. Насколько разрушительна эта болезнь и для нее и для окружающих, говорит вся история ее трагически короткой жизни. Она оказывается не только виновницей собственной гибели, но и гибели Рогожина и Мышкина. Даже женские сердца – Настасьи Филипповны и Аглаи – оказываются слепы, и обе эти женщины из чистого эгоизма губят человека, которого любили.

При этом писатель впервые увидел, что страдание, обида, унижение доставляют страдающему и униженному человеку какое-то странное удовольствие, наслаждение. Человек из подполья, безжалостно анализирующий состояние собственной души, говорит как раз об этом наслаждении от сознания, «в какую мазь тебя растерли». Мы бы сейчас сказали, что это «игры» астрала – ведь ему нравится чувствовать, все равно, что, лишь бы чувствовать. Одним словом, Ф.М.Достоевский тщательнейшим образом анализирует все проявления низшей природы человека. Пристальный интерес проявляет писатель и к хитросплетениям рассудка человека; как раз рассудок порождает опасные теории, толкает человека к внешним действиям, находит причину всех бед и несчастий во внешнем мире, а не во внутреннем мире самого человека. Можно в связи с этим вспомнить хотя бы «хождение по мукам» Родиона Раскольникова («Преступление и наказание») или трагические блуждания во тьме собственного рассудка Ивана Карамазова («Братья Карамазовы»).

Однако, повторяем, такой «инвентаризацией» человеческого подполья писатель не ограничивается. Ведь его миссией, очевидно, было показать не только неготовность натуры современного человека к воцарению в хрустальном дворце или фаланстере, но и вторую сторону его природы, дающую ему надежду.

Мы не найдем у Достоевского столь же углубленного анализа божественной стороны природы человека, каким был анализ его нравственных болезней. Да эта божественная сторона души современного человека и не выявлена пока, неслучайно она дана у Ф.М.Достоевского только как идеал в лице князя Мышкина. Однако напомнить людям о ней и указать перспективу было необходимо. Иначе получилась бы картина просто безнадежная.

Выше уже говорилось, что абсолютно дурных людей в мире Достоевского нет. Даже в Свидригайлове («Преступление и наказание»), кажется, целиком погрузившемся в порок, обнаруживается искренняя любовь к детям, что, однако не мешает ему совершать против них преступления. И в конце концов этот герой не выдерживает собственной мерзости, кончая жизнь самоубийством, потому что не может уже выносить себя самого. Значит, совесть не спит и в этой опустившейся душе, значит, искра Божия если и не горит, то тлеет где-то в потемках его пороков.

Итак, пришедший в литературу в середине XIX века, когда дьявольский соблазн внешних действий, скорых решений захватил все русское общество, Ф.М.Достоевский должен был напомнить о двойственности души человека, показать все опасности низшей стороны ее природы, ведущей к гибели, и указать на то, что в душе каждого живет искра Божия, которая однажды ярко сверкнула над миром, дав идеал человеческого совершенства, до которого, правда, современному человеку еще было далеко.

Другой гений русской литературы – Л.Н.Толстой, явившийся практически одновременно с Ф.М.Достоевским (какие-то десять лет разницы в истории слишком малый срок, да, кроме того, Достоевский был «изъят» из литературы в годы его каторги и вернулся в литературу, когда в нее вошел уже Л.Н.Толстой), пришел с миссией, которая, как нам кажется, была своеобразным дополнением к тому, что принес своим творчеством Ф.М.Достоевский.

Если Достоевский показал современному человеку темное подполье его души и одновременно указал идеал, малая толика которого скрытно живет в душе каждого, то задачей Л.Н.Толстого, очевидно, было указать путь к этому идеалу, то есть напомнить опять-таки старую, хорошо известную, но забытую истину.

И снова мы наблюдаем, как обстоятельства собственной жизни ведут писателя с самого детства к осуществлению того, ради чего он призван в мир.

Раннее сиротство, поведшее к углубленной внутренней жизни. Очень рано душа его устремилась на поиски истины. И истина не заставила себя ждать. К идее самоусовершенствования Л.Н.Толстой приходит поразительно быстро, в пору ранней юности, в возрасте 16-18 лет, когда в его философских исканиях, как внезапное озарение, приходит мысль: все движется в мире, а как я, человек, могу участвовать в этом общем движении, в жизни Вселенной? – только одним – улучшать, сознательно изменять себя, привести в движение собственную душу, то есть самосовершенствоваться. И все творчество писателя, вся его дальнейшая долгая жизнь прошли под знаком этой идеи. Была у него и своя «каторга», давшая необходимый опыт. Только была она иной, чем у Ф.М.Достоевского. Это был опыт так называемой рассеянной светской жизни, опыт комильфотности, показавший, что работа души – дело не простое и не легкое, что в мире слишком много соблазнов, уводящих человека от главного дела его жизни. Все дальнейшие кризисы, через которые проходил писатель, когда он даже вовсе отказывался от литературной работы, связаны были с переживанием именно идеи самоусовершенствования, поскольку и сам он далеко не всегда оказывался на уровне этой идеи. Во всяком случае, он довольно скоро понял, что легкость достижения идеала кажущаяся, что идти по пути самоусовершенствования легко только в юношеских грезах. На деле же человек сталкивается с массой препятствий, заключенных в первую очередь в собственных его страстях и несовершенствах.

А натура была сильная, страстная, темперамент кипучий. Нелегко давался ему этот опыт. Однако именно таким постоянным трудом, своего рода крестным подвигом всей жизни он и утверждал идею самоусовершенствования.

Как и Достоевский, Толстой при всех кажущихся зигзагах, скачках, резких и крутых поворотах удивительно последователен в главном. Он счастливо избегает соблазна внешней активности, ловушек тенденции внешних решений. За молодой талант боролись все существующие тогда в России партии и группы. Л.Н.Толстой заявил сразу: «Я человек не политический». У него был свой путь, и верный компас никогда не изменял ему.

Если Достоевский сосредоточил внимание на темных сторонах человеческой души, на ее двойственности, Толстой, в соответствии с задачей, которую он решал, акцент сделал на доброй природе человека, на том изначальном добре, которое живет в душе каждого, но затмевается порой влиянием внешних обстоятельств жизни и собственной эгоистической природой, о которой писатель, конечно же, тоже не забывает. Слушать самого себя, верить себе, а не другим – вот завет писателя, произнесенный в самом начале творчества, в повести «Детство» и повторенный в «Воскресении», где герой потому лишь пережил нравственное падение, что поверил другим, а не себе, не собственному сердцу, совести или, как сказали бы мы теперь, своему истинному «Я». И при этом Толстой всем ходом повествования своего последнего романа показывает, что воскресение души возможно всегда, даже при глубоком падении, возможно благодаря усилиям души и отказам.

Даже самый художественный метод Л.Н.Толстого, который Н.Г.Чернышевский удачно назвал «диалектикой души», в основе своей восходит к той же идее. Ведь Толстой одним из первых среди европейских писателей заинтересовался течением мысли, ее капризными переливами, ее подчас опасной самодостаточностью. А ведь именно мысль может повести человека по пути совершенства или увести от него в дремучий лес сомнений и противоречий. Постоянным титаническим трудом не только писателя, но и просто человека, стремившегося остаться на уровне высокой идеи самоусовершенствования, своего рода крестным подвигом всей жизни Толстой и утвердил свою идею в умах и сердцах человеческих.

Творчество Ф.М.Достоевского и Л.Н.Толстого – своего рода подсказка, помощь людям накануне тех событий, которые развернулись в России вскоре после ухода из жизни этих писателей. Все, что сказано и сделано ими, остается актуальным и сейчас, когда стихия внешних действий, внешних, регламентирующих жизнь решений особенно сильна. И в этих условиях наследие двух великих писателей земли русской продолжает выполнять ту миссию, для которой они в свое время были призваны в мир, – напоминать людям непреложные, давно известные, но постоянно забываемые истины.


[1] Фойгт А. Социальные утопии. СПб., 1906. С. 10.

 

Метки: Чернышева Т.А.

ПечатьE-mail

Если заметили ошибку, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter