«ВАЛАМПУРИ»

Солнце уже скрылось в море. И только багрово‑красная полоска заката тянется вдоль горизонта. Тропическая ночь наступает быстро. Зажигаются крупные зеленоватые звезды. Шумит океанский прибой. Рядом с перевернутым каное возится старик. На нем только набедренная повязка. Космы седых волос падают на темный лоб. Возле старика ведерочко с краской и заскорузлой кистью. Он разгибается и всматривается вдаль, подставляет руку ветру, качает головой и что‑то бормочет. Старик – парава. Я сажусь рядом. Старик меня замечает, но не подает виду.

– Что, завтра погода будет хорошая? – спрашиваю я.

– Нет, мэм. Этот вечер принесет дождь. На каное будет трудно выйти в море.

– Значит, за чанком нырять завтра не будут?

– Нет. Будет дождь. Нырять трудно.

– А вы ныряете?

– Нет, я уже стар. Но лет десять назад я нырял и за жемчугом и за чанком.

Старик вздыхает и опускает руки с вспухшими ревматическими суставами.

– Качка будет большая. Но, говорят, «Валампури» завтра пойдет в море, – продолжает он. – И снова замолкает. Становится совсем темно. Старик поднимает ведерочко с земли.

– Спокойной ночи, мэм, – доносится из темноты. Звук старческих шаркающих шагов замирает вдали.

Мы вышли в океан на рассвете. «Валампури» оказалось небольшим моторным суденышком. На палубе лежали свернутые бухты канатов и старые просмоленные паруса.

Над океаном низко висели набухшие дождевые тучи. Казалось, протяни руку и коснешься их. «Валампури» зарывалась носом в волны, белая пена билась о борта. Горизонт как будто сошел с ума: он прыгал вверх и вниз, поднимался под углом то вправо то влево. Нельзя было понять, взошло солнце или нет. Лил дождь. Он стучал крупными каплями по крыше каюты, по тенту, натянутому над палубой. Между тентом и поручнями образовались потоки, скатывавшиеся к корме. Мотор стучал неравномерно. Мы стояли на палубе: ныряльщики Гомес и Фернандес, капитан и я.

– Сегодня у нас как бы инспекционный рейс, – стараясь перекричать шум дождя, волн и мотора, сказал капитан.

Дасан Гомес сокрушенно покачал головой и подставил ладонь под струи дождя. На вид ему года сорок два. Он уже отяжелел, но хорошо развитые мускулы буграми поднимаются на широкой груди и руках. У Гомеса крупный нос и небольшие глаза. В них затаилось иронически‑насмешливое выражение. Так, наверное, и должен смотреть человек, часто встречающийся с опасностью и не защищенный от нее. Когда Гомес говорит, его широкий рот складывается в добрую улыбку. Второй, Фернандес, молодой, с тонкой талией и сильной грудью пловца. Белки глаз покрыты мелкой сеткой воспаленных кровеносных сосудов. Это потому, что ныряльщику приходится подолгу смотреть в соленой воде. На груди ныряльщиков на шнурках висят кресты. Оба парава молча вглядываются в сплошную завесу дождя.

Говорит пока только капитан.

– В этом году особых препятствий к ловле чанка нет. Когда начинается жемчужный промысел, тогда не уговоришь парава нырять за чанком. Жемчуг выгоднее. Вот только иногда погода мешает. Волнение на море – нырять нельзя. Под водой тогда плохая видимость, облачность – тоже плохо. Ничего не видно. Сегодня такая погода, что нечего и думать о массовом лове. Когда на море затишье – опять нехорошо. Ныряльщики не успевают вовремя добраться до банок. Лобовой ветер – тоже помеха. Когда случается такое, «Валампури» буксирует каное к месту лова, но мы не всегда можем это делать. Знаете, у нас плохо с горючим.

– А акулы, – вмешивается Гомес, – разве не помеха?

И как бы в ответ на его слова гребни волн вспарывает акулий плавник. В акуле не менее двух с половиной метров. Она торпедой проходит с левого борта и снова показывается справа. Затем, сделав еще один круг вокруг «Валампури», исчезает в волнах. Гомес грустно качает головой.

– Они мешают больше, чем ветер, облака и волнение. А мурену видела? – Гомес поворачивается ко мне.

– В кино.

Гомес добродушно смеется.

– Смотри. – Он показывает ногу. От колена до ступни идет длинный шрам. – Нырнул, мурена за мной. Я ушел, а кусок мяса ей оставил. А рыбу‑дьявола знаешь? Она самая опасная. У нее три иглы. Наколешься, солнца больше не увидишь. – В глазах Гомеса по‑прежнему ироническая усмешка.

Он стал ныряльщиком в пятнадцать лет. Пожалуй, немногие в Тутикорине ныряют так, как Гомес. Он может пробыть под водой минуту, а то и полторы. Ныряет нередко на глубину пятнадцать метров. У него нет ни маски, ни ласт, ни акваланга. Он ныряет так, как ныряли его отец, дед, прадед.

– А вот валампури я так ни разу и не нашел. – В голосе Гомеса слышны мечтательные нотки.

– Валампури?

– Да, – улыбается капитан, – наша посудина тоже называется «Валампури». По имени этой раковины. Обычный чанк имеет выход слева, а у раковины валампури – справа. О ней даже говорится в индусской легенде. «Волшебная птица Гаруда полетела на всех порах к Брахме и принесла богу Кришне чанк, закрученный вправо». Валампури священна для индусов. Любое желание тех, кто владеет ею, исполняется. Поэтому во многих храмах на юге есть валампури, и она ценится, так же как и жемчуг, а иногда дороже. Последний раз валампури нашли в 1957 году. Ныряльщик получил за нее пятьсот рупий, а наш департамент продал ее за двести тысяч рупий. На исполнение желаний денег не жалеют. Правда, когда есть деньги, можно обойтись и без валампури. Но некоторым хочется иметь и то и другое. Двойная гарантия. Говорят еще, – капитан понижает голос, – что раковина валампури сама трубит по ночам. Христиане‑парава верят, что особенно громко валампури трубят ночью во вторник и пятницу.

– А вы верите?

– Трудно сказать. – Капитан отводит глаза. – Я не слышал, но многие говорят об этом. Вот если кому‑нибудь удастся достать валампури, то считается, что сезон будет очень удачный. Тогда ныряние прекращают и все каное плывут к берегу. Процессия парава с выловленной валампури идет к департаменту и потом объявляется праздник по этому поводу.

Мы пришли на чанковую банку. Мотор заглушили. Матрос в синих шортах и синей рубахе промерил лотом глубину.

– Пятьдесят футов! – крикнул он. Гомес одобрительно махнул рукой.

Ныряльщики разделись. К их поясам прикреплены плетеные сетки для добычи. Матросы спустили за борт на веревках два камня. Камни прямоугольной формы размером не более 20×50 см. В верхней части каждого камня продолблено отверстие. В нем закрепляется веревка. Гомес перекрестился, дотронулся пальцами до губ и зашептал молитву.

– Боишься?

– Все в руках божьих.

Гомес и Фернандес «солдатиками» спрыгнули в воду с низкого борта «Валампури». Уже в воде, держась за веревку с грузом, Гомес поднял ладонь и как будто что‑то оттолкнул ею от себя с каждой из четырех сторон. И снова зашептал молитву. Это повторялось каждый раз при погружении. Молитва была бесхитростная: «Святая мадонна, защити нас от зубов акулы и игл рыбы‑дьявола, дай нам силу достигнуть дна, даруй нам хорошую добычу. Да прославится имя твое во веки веков. Аминь». Ныряльщики продели большие пальцы ног в металлические кольца, укрепленные на камнях. Гомес дал знак, и матросы ослабили веревку. Ныряльщикам приходилось трудно, волны прибивали их к борту. Наконец, улучив момент, оба ногами вниз ушли в глубину. Матросы вытащили камни. Через минуту головы Фернандеса и Гомеса показались среди волн. Им подали руки и они взобрались на палубу..

– Каменистое дно. Надо идти дальше. «Валампури» снова «развела пары». Началась килевая качка. Дул влажный теплый ветер. Дождь все лил и лил. И только в той стороне, где был берег, временами становилось светло, и тогда сквозь пелену дождя можно было различить шпили соборов и кокосовые пальмы. Внешний рейд был затянут дождевой сеткой.

«Валампури» прошла еще три мили и снова стала. Берег и внешний рейд исчезли из виду. Волны с лохматыми гребнями швыряли наше суденышко как щепку. Передвигаться по палубе можно было, только цепляясь за неподвижные предметы. Качка рвала поручни из рук. Снова Гомес и Фернандес прыгнули за борт. Но в их сетках была только куски оранжевых губок, мелкие раковины, красно‑бордовые ветви водорослей. Чанка не было. Ныряльщики смущенно переминались с ноги на ногу.

– Очень плохо видно, – сказал Фернандес.

– Солнца нет. Акула идет, а я не вижу, – подхватил Гомес.

… Дождь затихает. В стороне Цейлона кое‑где над горизонтом проглядывают голубые окна чистого неба. Но солнце не показывается. Мы болтаемся от одной банки к, другой, и каждый раз процедура повторяется.

Наконец долгожданный чанк выловлен. «Валампури» напала на богатую банку. Завтра сюда придет флотилия каное ныряльщиков. Гомес бережно держит на широкой ладони невзрачную раковину. Она покрыта серо‑зеленым налетом.

Вот он священный чанк. Раковина, стоившая жизни не одному ныряльщику. Изображение этой раковины выбивалось на монетах древних южноиндийских империй Чалукья и Пандья. Оно сохранилось и на монетах бывшего княжества Траванкур. Из чанка делали и делают тонкие, похожие на фарфоровые браслеты. Браслеты из чанка, найденные в древних погребениях Южной Индии, отличаются удивительным художественным вкусом. Когда‑то этим занимались сами парава. Теперь чанк обрабатывают ремесленники Бенгала. Орнамент браслетов огрубел, стал более претенциозным.

Женщины Бенгала, Ассама и Тибета украшают тонкие смуглые руки такими браслетами. Парава надевают их на руки своим детям. «Они отгоняют злых духов», – говорят христиане‑ныряльщики.

Четыре раза в день трубят в чанк в храмах Тамилнада (на рассвете, в полдень, при заходе солнца и перед сном), созывая индусов на молитву. Чанк стал символом храмовых танцовщиц. Водой, налитой в раковину чанка, освящают закладку дома. Чанк зарывают под первым камнем фундамента строящегося здания.

В Керале отмечают праздник первого урожая – «нира». Утром из храма выходит жрец. Впереди него идет человек, трубящий в чанк. По этому сигналу все мужчины деревни выходят на поля и собирают первые колосья риса.

В чанк трубят во время свадебной церемонии. У касты каллан в Тамилнаде есть обычай: сестра жениха в день свадьбы идет в дом невесты. Женщины, сопровождающие ее, несут цветы, кокосовые орехи, молоко, масло, рис. Две из них трубят в чанк, извещая о приближении процессии. Под звуки чанка в Тамилнаде несут тело к погребальному костру. Небольшая раковина чанка красуется на лбу быков. Считается, что чанк предохраняет их от всяких бедствий. Доморощенные лекари пытаются лечить раковиной чанка кожные болезни и даже проказу.

У тамилов есть много поговорок, где фигурирует чанк. Некоторые из них я не раз слышала: когда хотят подчеркнуть бесполезность какого‑либо действия, говорят «это все равно что трубить в чанк над ухом глухого», или: «Придет ли рассвет, после того как протрубят в чанк?» А есть и такие: «Если ты льешь воду в чанк, она становится святой водой; если ты льешь ее в горшок, она будет простой водой».

– Трудно доставать чанк, – говорит Гомес. – Раковины жемчужницы лежат все вместе. А чанк по одному. Долго ползаешь по дну. Воздуха не хватает. А поднялся – потерял раковину, ищи снова. А каждая раковина стоит сорок семь пайс. Жалко упустить.

– У меня брат так умер, – замечает Фернандес. – Нырнул, смотрит: две раковины лежат. Взял их. А недалеко еще две. Уже надо было подниматься: воздух кончился. Но брат, наверное, решил, зачем их упускать. Подплыл, успел схватить еще одну. А назад не вернулся. Мы его вытащили, а он уже не дышит. В мертвой руке – чанк. Никак не могли руку разжать. Так и похоронили с раковиной.

– Да, – вздыхает Гомес, – нелегко найти чанк.

– Вы знаете, – вмешивается капитан, – они ведь настоящие следопыты. Сначала ищут следы раковин (раковины передвигаются по песку, оставляя следы). Они идут по этому следу и натыкаются на раковину. Только, пожалуй, парава умеют это делать. В Рамешвараме за чанком ныряют мусульмане, потомки арабов. Они физически сильнее парава. Но им нужна по крайней мере неделя, чтобы найти следы двигающихся раковин. А парава это делает сразу.

– Капитан говорит правду. Это наука парава, – замечает Гомес. – Отец учил этому меня, дед – отца.

«Валампури» входит в Тутикоринскую бухту.

– Пять часов сплошной качки, – говорит капитан. – И вот, пожалуйста, мертвый штиль на закуску.

Неподвижный воздух застыл над зеркалом бухты.

– Сэр, – окликнули капитана из рубки, – барометр падает.

Грузовая шхуна прошла совсем близко от «Валампури». Матросы с нее что‑то громко кричали нам.

– Они говорят, приближается шторм, – сказал Фернандес.

Действительно, затишье и духота, царившие над океаном, не предвещали ничего хорошего.

– Не страшно, – возразил капитан. – Штормы очень редко задевают Тутикорин. Они проходят стороной.

Капитан оказался прав. Только над горизонтом в черных тучах, подсвеченных солнцем, полыхали синие молнии.

«Валампури» мягко стукнулась о сырые доски причала и замерла. Фернандес, не дожидаясь трапа, спрыгнул на пирс и помахал рукой. Потом, подумав, крикнул:

– Мэм, приходите к нам в гости!

– С удовольствием, куда?

– Улица Святого Георгия! Спросите меня или Педро. Он вас знает.

Матросы причалившей грузовой шхуны оттеснили Фернандеса от «Валампури». Он смешался с толпой.

 

Печать