XV
В воротах Тибета. Задержка в Чу-На-Кхе и опасность для каравана

 Генерал отбыл, и большой лагерь опустел. Большинство хорпов, состоявших в свите верховного комиссара, возвратились к своим пастбищам. Только вожди пяти племен Хора и майор Со-нам Топ-джьел с отрядом солдат остался в лагере, чтобы заниматься нами и следить за нашими передвижениями Охрана милиции была размещена в лагере, но служащим и караванным запрещали говорить с незнакомцами. Милиционеры, растрепанные люди в грязных шубах из овчины, сидели довольно далеко от палаток и наблюдали за каждым нашим движением. Начальник, отвечающий за пост милиции, был приятным человеком с хорошими манерами и делал все возможное, чтобы помочь нам. Он имел южно-европейскую внешность, орлиный нос, длинные прямые волосы, носил одежду из лилового пуру и прелестную серебряную шкатулку. По его словам, северная тибетская граница была закрыта с прошлого года.

Маршрут от Нагчу до Лхасы строго охранялся военными постами, которые останавливали и обыскивали безобидных паломников из Монголии и с китайской границы, и только цайдамским монголам разрешалось проходить относительно свободно. Страна была взволнована слухами, что Таши лама приближался с огромным множеством монгольских и китайских войск.

Майор Со-нам Топ-джьел нанес нам официальный визит и расспросил о нуждах. Он сообщил нам о своей уверенности, что ответ от правительства Лхасы будет получен скоро и что нам будет позволено пересечь территорию Внутреннего Тибета. У него было в запасе много историй о своих военных приключениях. Он получил свое звание во время китайско-тибетской войны 1918 г., во время участия в осаде Ри-во-че и Чамдо. Он встречал китайского командира крепости Чамдо генерала Пенга и даже помнил, что видел нашего старого китайского переводчика Цая, взятого в плен и заключенного в Ри-во-че. Майор порекомендовал нам послать всех животных на выпас с хорошей травой, расположенный на расстоянии около восьми миль к северо-западу от Чу-на-кхе. Он обещал послать четырех человек для охраны лошадей и мулов. Поскольку не было никакой другой возможности достать пропитание, а зерна имелось очень мало, мы были вынуждены согласиться, хотя и сильно против своего желания. Многие из этих животных так никогда больше и не возвратились в лагерь, погибнув от холода и недостатка пищи. Мы получили только их хвосты, которые были возвращены, как доказательство того, что животные умерли.

20 октября, 1927. После теплой ночи наступил холодный день с пронизывающим северо-западным ветром. Тибетская зима приближалась. Температура падала и термометр показывал -5°С. Верховой посыльный прибыл к вечеру и принес письмо от губернаторов Нагчу. Губернаторы информировали нас, что пока никакого ответа или инструкции из Лхасы не получено, и требовали, чтобы мы не двигались из Чу-на-кхе до получения ответа от правительства.

21 октября 1927 г. Снова тихий день. Г-жа Рерих из-за холода заболела и вынуждена была остаться в постели. Майор сообщил нам, что в Нагчу отправлен новый посыльный с письмом. Вечером тяжелые серые облака надвинулись с юго-запада, а ранним утром выпал легкий снег. Начальник, исполнявший служебные обязанности по нашему лагерю, посоветовал переместить лагерь в Шаругон, к монастырю бон-no, находящемуся примерно в четырех милях от Чу-на-кхе. Мы не смогли сразу же последовать его совету из-за нездоровья г-жи Рерих и из-за заверений майора, что ответ правительства или Де-вашунга (сДе-па гшунг) поступит со дня на день.

На следующий день тяжелый снег покрыл землю и окружающие холмы и лишил животных столь необходимой травы. Гром рокотал в горах, как будто лето сопротивлялось наступлению зимы. Раннее выпадение снега встревожило тибетцев, и майор послал специального посыльного к общеизвестному ламе-тантрику, прося его остановить снег на несколько дней, в течение которых он ожидал получить ответ из Лхасы.

23 октября 1927 г. День был погожим и, на наше счастье, не было пронизывающего ветра. Так как не было никакой надежды в скором времени отправиться в путь, мы решили улучшить лагерь настолько, насколько это было возможно, чтобы защититься от приближающейся зимы. Расположение лагеря было очень плохим, и необходимо было что-нибудь сделать, чтобы улучшить его. Чу-на-кхе – долина, расположенная на высоте 15500 футов и защищенная со всех сторон низкими холмами, покрытыми травой, на которых паслись стада домашних яков и овец в течение летних месяцев. К югу от долины пролегала седловина Тасанг ла, На южном краю долины стояла высокая ступа, или чортен, и само это место иногда называли Чортен-танг, «Долина Ступы» или Чортен-кар-по, «Белая Ступа». Именно под этим последним названием место было известно цайдамским монголам.

К северу от нас располагался тибетский лагерь, где жили майор со своими солдатами и хорскими вождями. Долину снабжал водой маленький ручеек, который брал свое начало на северных склонах Тасанг ла, а затем поворачивал на восток. Долина Чу-на-кхе открыта всем ветрам, и юго-западный ветер был иногда настолько яростен, что невозможно было находиться вне палатки. Чтобы сделать летние палатки более теплыми, мы покрыли их войлоком, взятым из верблюжьих вьючных седел. Багаж экспедиции был сложен в одном месте в центре лагеря, и предполагалось, что хорпы будут охранять его ночью. Майор нанес нам ежедневный визит, и мы сообщили ему о нашем намерении вести переговоры с губернаторами Нагчу для того, чтобы получить разрешение посетить Нагчу и продолжить наши переговоры с тибетским правительством оттуда. Зима наступала быстро, и так как вопрос был отсрочен на неопределенное время, мы могли бы оказаться в очень серьезной и опасной ситуации. Майор сообщил нам, что не может дать такое разрешение самостоятельно, но предложил послать одного из наших людей в сопровождении солдата в Нагчу, чтобы закупить продовольствие для экспедиции. По его словам, между верховным комиссаром Хора и губернаторами Нагчу возникло противоречие, и чиновники Нагчу отказались предоставить нам какую-либо помощь. «Верховный комиссар Хора задержал вас и его задача помогать вам. Мы – гражданские представители и не имеем права вмешиваться в постановления военных властей», – ответили губернаторы. Было трудно найти причину такого отношения. Происходило что-то очень важное, хотя майор заявлял, что он отрезан от Лхасы или верховного комиссара заносами, которые сделали переходы опасными. Он часто получал сообщения и так же часто мы слышали позвякивание колокольчиков на лошадях, несущих всадников, отправляемых с депешами.

Поздно вечером несколько наших монголов и тибетцев заполучили из тибетского лагеря ячменное вино и напились. Последовала драка, и мы были вынуждены отдать приказ об аресте и наложении тяжелого штрафа. Люди легко раздражались, и было очень трудно поддерживать строгую дисциплину из-за деморализующей близости лагеря майора со всеми развлечениями в виде вина и индийских сигарет, продаваемых тайно солдатней, несмотря на строгие постановления Его Святейшества Далай ламы.

24 октября, 1927. Мокрый снег шел всю ночь, и мы были разбужены шумом, производимым монголами, которые очищали палатки от снега и разгребали пешеходные дорожки в лагере. Если нам не удастся получить достаточно зерна из Нагчу, положение животных каравана может стать критическим. Майор прибыл, чтобы записать все наши требования и прочитать нам свое письмо губернаторам Нагчу. По его словам, задержка была вызвана тем, что чиновники Нагчу получили серьезный выговор от правительства за пропуск путешественников, которые прибыли перед нами. Он посоветовал нам послать губернаторам какой-нибудь подарок, который смог бы сделать их более дружественными. Мы, соответственно, написали письмо губернаторам и сообщили им о нашем положении, о здоровье госпожи Рерих и о нашем твердом намерении достигнуть Индии самым коротким маршрутом. Письмо было послано вместе с серебряным столовым набором и полевым биноклем.

Сильные юго-западные ветры и тяжелые облака предотвратили таяние снега, и мы чувствовали большое беспокойство за наших животных, которые, как нам сообщали, ослабли в результате нескольких дней снегопадов.

25 октября 1927 г. Густой туман окутал окружающие холмы, снег прекратился к полудню, когда погода немного прояснилась. Большие стада прошли мимо нашего лагеря. Все они двигались из Нагчу на север в поисках лучших пастбищ. Говорили, что снегопады в Нагчу и на Шанг-шунгских горах были особенно сильными в этом году, и население торопливо перемещало свои стоянки и стада в район Тангла, где земля была все еще свободна от снега.

26 октября 1927 г. Устойчивый юго-западный ветер разогнал облака и туман, скрывавший горы, и мы были рады солнечному дню, потому что могли просушить палатки. Влажный снег и пронизывающий ветер особен но чувствительны на высотах. Холодный сырой воздух проникает через палатки и делает условия существования скверными. Многие члены экспедиции уже пострадали от холодов, и доктор предсказал наступление трудных времен. Работники лагеря были не достаточно внимательны ночью, и многие из них начинали коченеть.

Один из монголов, отвечающих за животных каравана, возвратился в лагерь и сообщил, что один верблюд умер, а лошади и мулы в плохом состоянии. Желательно брать в Тибет только молодых верблюдов с крепкими зубами, а не старых с изношенными, которые не способны есть короткую грубую траву Тибетского нагорья.

27 октября 1927 г. День был снова солнечный, но очень холодный, термометр показал -20° С. Вечером прибыл посыльный из Нагчу с письмом от губернаторов, адресованным лично профессору Рериху. Губернаторы, обычно известные под составным названием Нагчу хан-нанг-ньи, благодарили нас за подарки и сообщали, что они ожидают ответ от правительства в ближайшее время. Они сами не писали правительству, так как наш случай был спровоцирован верховным комиссаром Хора, который и ответственен за задержку.

28 октября 1927 г. Тяжелые облака неслись над нами всю ночь, и утро было холодным и туманным. Чу-на-кхе представлял собой мрачную картину с белым снежным покровом и унылыми черными палатками тибетского лагеря. Лагеря кочевников опустошили эти места, и было почти невозможно найти достаточное количество топлива и корма. Майор прибыл со своими солдатами и привез провизию из Нагчу, за которую нам пришлось заплатить непомерные цены. Удалось получить четыре мешка китайской муки, один мешок грязного сахара и несколько пакетов свеч. Мы послали письмо, адресованное лично к Его Святейшеству Далай ламе. Письмо было написано по-английски, так как мы знали, что Далай лама имел личного секретаря с хорошим знанием английского, который когда-то был клерком в дарджилингском банке.

Следующий день был снова холодным, с юго-западным ветром и небольшим снегом. В течение ночи несколько волков пробовали приблизиться к лагерю, но их прогоняли наши собаки. Утром лошадь, принадлежавшая одному из милиционеров, была найдена съеденной волками. Мы обратились за разрешением стрелять в волков, но майор заявил, что это против законов Тибета, где стрельба строго запрещена.

Стаи голодных собак бродили поблизости и иногда нападали на людей. Мы приказали милиции отогнать собак камнями, но это очень мало влияло на них. Становилось опасно выходить из лагеря, и мы поставили тибетского майора в известность, что будем вынуждены рассеять стаи собак винтовочным огнем, но тибетец ответил, что это против тибетских обычаев и считается грехом. Он предлагал нам использовать сабли, как поступают местные жители. Мы последовали его совету и осторожно выносили тибетские сабли при выходе из лагеря.

Другой неприятностью были вороны, которые стаями кишели вокруг лагеря. Их нахальство было настолько велико, что они крали продовольствие из кухонной палатки и иногда даже уносили чайные чашки. Огромные птицы питались трупами животных, оставленных караванами.

Голубин пошел с смотреть животных нашего каравана и нашел их в плачевном состоянии. Лошадь, мул, и верблюд замерзли и еще шесть были близки к гибели. Грубой травы было недостаточно, а норма зерна была очень мала, чтобы дать достаточное питание животным. Лошадь или мул получали только около двух фунтов ежедневно. Верблюды не были приучены есть зерно и быстро теряли свои силы. Мы спросили у майора разрешения продать некоторых животных. Но он ответил, что не может позволить нам продавать их, пока правительство не прислало ответ. Ответ все не поступал, и ситуация принимала серьезный оборот. Здоровье нескольких членов нашей экспедиции начинало давать поводы для серьезного беспокойства. Большинство жаловались на сердечные приступы. Нам было недостаточно теплой одежды, и мы должны были купить войлок и овчины, чтобы сделать зимнюю одежду и обувь.

Впервые за двадцать два дня мы увидели чайный караван на яках, прибывающий из Цу-чуаня. Он принадлежал богатому ламе, который сам сопровождал караван верхом на маленьком черном пони. Он был очень удивлен, увидев европейский лагерь, и длительное время стоял и наблюдал за нами, пока один из милиционеров не приказал ему удалиться.

В течение последних четырех лет торговля Тибета с Монголией и Западным Китаем значительно сократилась. Караваны и паломники из Монголии прибывали только в малых количествах, и число торговцев из Синина было незначительным. Начиная с Китайской гражданской войны торговцы предпочитают морской маршрут Калькутта-Шанхай. Старые караванные пути, соединяющие Тибет с Внутренним Китаем и Монголией, теряют свою важность. Калимпонг и Калькутта – единственный выход Тибета к внешнему миру. Осень – сезон для верблюжьих караванов из Монголии. В прежние годы маршруты были насыщены, но теперь они почти полностью пустынны. Во время пересечения Тибетского нагорья мы не встретили ни одного каравана, и только несколько караванов прошли мимо нашего лагеря в Чу-на-кхе.

31 октября 1927г. Снова солнечный день. Утро было пронзительно холодным, и колонки дыма поднимались от каждой палатки тибетского лагеря. Термометр зарегистрировал -25°С. Майор нанес свой ежедневный визит и принес тридцать два фунта масла, зашитые в шкуру яка, которые стоили двенадцать нгу-сангов, и несколько шкур местного изготовления очень плохого качества. Мы также купили двух яков за тринадцать мексиканских долларов. Майор проинформировал нас, что он получил предсказание известного тантрического ламы, и согласно пророчеству ламы правительственный ответ будет получен через четыре или пять дней.

Следующий день был теплым с ярким солнцем и безоблачным небом. Твердый смерзшийся снег начал таять, и большие лужи образовались вокруг лагеря. Ранним утром большой верблюжий караван прошел в северном направлении. Наши монгольские погонщики вышли поговорить с путешественниками, но были возвращены милиционерами. Монголы ужасно возмутились и жаловались нам на это нарушение их личной свободы. У меня был жаркий спор с начальником милицейской заставы, в результате которого нашим монголам, наконец, разрешили подходить к караванам.

Караван состоял из цайдамских и кхалка-монголов, возвращающихся в родные страны. С караваном шел алашанский монгольский князь. Он сообщил нашим монголам о причинах затруднительного положения и об отношении к нам тибетских властей: власти не в состоянии решить, можно ли разрешить нам следовать дальше или возвращаться. Потому правительство Лхасы ожидало дополнительной информации о нас. Тибетцы были очень встревожены, так как кто-то распространил слух о том, что мы являемся большим корпусом монгольской кавалерии. Отряды помчались к границе, и правительство даже послало несколько горных пушек, чтобы держать под контролем наше продвижение. По словам князя, все монголы собираются оставить Лхасу, где власти угнетают монгольскую колонию. Старшины Хора сообщили нашим людям, что они не понимают политики правительства Лхасы, и что наше принудительное пребывание в Чу-на-кхе было большим бедствием для местных кочевников, которые должны были снабжать нас топливом, продовольствием и поддерживать большое количество людей и лошадей. Все деньги, полученные от нас для пополнения ресурсов, оказались у майора и лишь очень немногое попало к ним. Были их слова истинными или нет, но они были весомы и показали, что задержка вызвана не местными властями и условиями, а более высокими чиновниками в правительстве. На встрече всех членов экспедиции мы решили послать новый запрос губернаторам Нагчу и просить их передать телеграммы из Лхасы в Соединенные Штаты и полковнику Ф.М.Бейли, официальному британскому представителю в Сиккиме. Положение каравана становилось отчаянным. Каждый день мы находили умирающего мула или лошадь. Скопища голодных собак осаждали окрестности, и большие стаи ворон кружили вокруг лагеря. Бедные караванные животные получали только один фунт зерна в день, травы же совсем не было. Ночью голодные животные скитались вокруг лагеря, и мы наблюдали странное поведение лошадей и мулов. Находящиеся при смерти животные неизменно пытались войти в палатки, словно пытаясь найти более защищенные места. Утром мы часто находили лошадей и мулов мертвыми, и наши монголы, очень привязанные к животным, неистово сетовали на отношения тибетских властей.

В полдень прибыли эмиссар из Нагчу, глава и инспектор службы почтовых станций путей сообщения. Они привезли письмо от губернаторов Нагчу, в котором те писали, что они возвращают наши подарки и не могут пока сделать ничего для нас, что в целом дело касается не их, а верховного комиссара Хора. Они предоставили нам один мешок риса и три мешка продовольствия для лошадей. Посланники сообщили нам, что письмо из Лхасы, снабженное печатью йир-цанг, или судебного министерства, и адресованное Кушо Капшону, проследовало через Нагчу четыре дня назад. По их же словам, письмо от верховного комиссара, как ожидалось, достигнет Чу-на-кхе через четыре или пять дней. Они также информировали нас, что доктор Филчнер и его сопровождение, состоящее из двух миссионеров, путешествуют из Нагчу в Ладак, и что они проследуют путем на Намру и Нагтшанг. Пока они находятся на тибетской территории, будут сопровождаться местными тибетскими чиновниками. Старшина Нагчу сообщил, что было трудно получить яков в достаточном количестве. Мы послали с нарочным письмо губернаторам и телеграмму для передачи ее в Лхасу и затем в Индию.

4 ноября 1927г. Прекрасное утро с небольшим юго-западным ветром, принесшим облака. Днем снова были снег и туман. Чиновники Нагчу сначала отказались брать наше письмо и телеграмму, они боялись получить неприятности, передавая сообщение от иностранцев. В Тибете никто не смеет передавать сообщение, данное иностранцем, если он не уполномочен на это правительством. Чиновники, получившие письменное сообщение от иностранца, будут тщательно скрывать этот факт. Другие никогда не примут письмо, а если оно все же вручено, то швыряют его на пол, демонстрируя отказ. Запрет на иностранцев и необходимость непрерывного шпионажа за некоторыми подозрительными лицами или замаскированными иностранцами сделало народ этой страны чрезвычайно подозрительным. Согласно законам Тибета, каждый человек, встретивший иностранца на территории Тибета, вынужден сообщить об этом ближайшему правительственному чиновнику или представителю милиции.

Валютный курс китайских долларов улучшился, и мы получили шестнадцать шо и пять кармов, то есть нгу-санг, шесть шо и пять кармов за один серебряный доллар. В течение сезона этого года монгольские паломники и тибетские торговцы возвращались в Синин и Цайдам и потребность в китайской серебряной валюте увеличивалась.

5 ноября 1927 г. За ночь выпало много снега, и к утру лагерь был захоронен под несколькими футами снежного покрова. Пришлось откапывать палатки, поскольку некоторые из них напоминали сугробы. Наши бедные верблюды лежали вне лагеря. Некоторые из наиболее сильных поднялись и пробовали отряхнуть с себя снег. Многие уже никогда не поднимутся, они замерзли насмерть, вытянув длинные шеи по земле. Это было печальное зрелище, и наши монгольские погонщики верблюдов серьезно заметили: «Священные писания говорят, что Тибет будет страной Бурхана, и сострадание будет главной добродетелью. Но тибетский Бурхан не имеет никакого сострадания к живым существам». По словам наших караванщиков, многие из которых были ламами, паломники из Цайдама не совершают более опасного паломничества в Тибет, которое в большинстве случаев полностью разоряет их. В настоящее время наибольшее количество паломников из Цайдама и внутренней Монголии идут в Пекин или Ву-тай Шань, чтобы молиться Панчен ламе, и только некоторые просачиваются в Лхасу.

В лагерь приходил цайдамский монгол из Махай, который следовал из Лхасы и нес письмо от Далай ламы монгольскому князю курлуков. Этот человек ехал с женой и детьми на двух верблюдах. Он очень хотел купить нескольких наших верблюдов, так как его собственные животные были измотаны путешествием из Лхасы. Милиционеры возразили против его входа в наш лагерь, но мы приказали им держаться в своей палатке. Они не имели никакого права останавливать посетителей, прибывающих в наш лагерь, поскольку, согласно словам верховного комиссара, мы были гостями тибетского правительства, а не заключенными. Некоторые из наших погонщиков, которые имели собственных верблюдов, попросили разрешения послать их обратно в Цайдам, но майор отказал, так как, по его словам, ни людям, ни животным не разрешалось оставлять лагерь прежде, чем придет ответ от правительства. Наши монголы настаивали на своем праве сделать это и возвратились в лагерь с жалобой на майора. Мы сразу отправили ему письмо, предлагая разъяснить его действия и требуя, чтобы он дал разрешение и позволил выход без каких-либо иных задержек. Строгая формулировка нашего письма произвела желаемое впечатление, и нашим монголам разрешили передать верблюдов паломнику.

Монгол сообщил, что чрезвычайно трудно достигнуть Лхасы в настоящее время. Много отрядов размещены по маршруту, и два горных орудия недавно были приобретены правительством. Это была та же самая история, известие о которой мы уже получили от проходящих караванов. Пять больших монгольских караванов были по некоторой неизвестной причине задержаны в Нагчу, и животным каравана нечего было есть из-за исключительно тяжелых снегопадов.

6 ноября 1927 г. Снег продолжал падать всю ночь и следующий день. Мы должны были оставаться в своих палатках. Все были утомлены ужасным морозом, который начинал истощать силы. Сохранять собственное тепло внутри палатки на таких больших высотах было почти невозможно. Держать огонь в каждой палатке было также невозможно, так как мы получали ежедневно очень ограниченное количество аргала и его едва хватало для нашей кухни и кухни монголов. Нам приходилось сохранять тепло, гуляя вверх и вниз вдоль лагеря по пешеходной дорожке, специально проложенной для этой цели. После получасового сидения в палатке приходилось снова выходить и двигаться, чтобы согреться, и так продолжалось в течение целого дня. Чтобы сохранять ноги в тепле, мы сделали дополнительные войлочные чехлы из седел верблюдов, которые умерли.

На следующий день один из наших торгутов, приехав в лагерь, сообщил, что лошади и мулы находятся в состоянии ужасной агонии. Скудная трава на пастбище была покрыта несколькими футами снега, и местные охранники не были способны очистить ее. Прекрасный большой мул из Сучоу и одна лошадь замерзли ночью и еще один мул оставлен умирающим.

Майор нанес очередной визит и принес десять маленьких мешков зерна для лошадей и один мешок цампы для персонала экспедиции. Эта провизия была собрана с большим трудом у местного населения, которое испытывало недостаток зерна и других ресурсов. Мы снова попросили майора разрешить продать наших животных торговцам и паломникам из Нагчу, но он ответил то же самое, что не имеет никакой власти делать это без разрешения правительства, которое запретило ему разрешать нам торговать с местными жителями. Как предполагалось, мы получали наше продовольствие от правительства. Майор сообщил забавную историю, которая хорошо отобразила умственный уровень тибетских властей. Экспедиция везла от Сучоу одного петуха и двух куриц. Птицы питались зерном, но поскольку мы нуждались в любом зерне для наших животных, то отдали их майору. Исчезновение птиц из нашего лагеря было быстро замечено, и так или иначе об этом было сообщено губернаторам. Майор адресовал им письмо, говоря, что, согласно его наблюдениям, мы были религиозными людьми и воздерживались от убийства животных. На это он получил ответ, что его утверждение было неправильным, поскольку мы, очевидно, съели петуха и двух кур, которые, согласно их частной информации, исчезли из нашего лагеря. Майор был так возбужден этим ложным измышлением, что послал другое письмо, информи-ровавшее губернаторов, что петух и две курицы переданы ему и теперь содержатся у него. Ветер выл на перевалах, и полузамороженный посыльный пробивался вперед через снега, неся письма о петухе и двух курицах, исчезнувших из лагеря иностранцев!

7 ноября 1927 г. Чрезвычайно холодный день, термометр зарегистрировал -35°С. Устойчивый юго-западный ветер проникал сквозь палатки и делал все, находящееся в ней, ледяным и нетерпимым. Мы были вынуждены оставаться вне их или в палатке кухни, греясь непосредственно у огня.

Следующий день был холодным и солнечным. Снова никакого посыльного из Лхасы. Казалось, безнадежно ждать ответа от правительства, которое решило уморить голодом целый караван, людей и животных. Местные кочевники были утомлены поставкой нам топлива и продовольствия. Их стойбища были далеко, и снег затруднял доставку провизии к Чу-на-кхе. Начальник информировал нас, что они намеревались ждать ответа еще пять дней, и если ничего не будет получено, они будут обязаны сопроводить нас к Байру-гомпа, где находились зимние квартиры верховного комиссара.

Холод усилился, и термометр перед рассветом зарегистрировал -40°С Доктор уведомил майора, что некоторые из наших людей очень плохо переносят холода и могут легко заработать пневмонию, если нам придется остаться дольше на этих высотах. Многие из них жаловались на состояние сердца, и им приходилось давать стимуляторы. У некоторых монголов были распухшие и искаженные лица и конечности. Они передвигались с большим трудом. Наши ламы бормотали молитвы и жгли свечи. Некоторые из них были в серьезном состоянии и не выдерживали трудностей. Лхаса больше не привлекала их, и они говорили о возвращении в Цайдам и Кумбум. Они вспоминали старые писания, в которых было упомянуто, что с отъездом Таши ламы религия будет исчезать из Тибета и что останутся только внешние проявления. Люди становились агрессивными и часто завязывались драки. Сегодня в наш лагерь прибыл солдат и отдал приказ одному из наших милиционеров, который стал выполнять его слишком медленно. Тогда разгневанный солдат схватил огромный камень и ударил бедного хорпа по голове. Человек рухнул на землю, а солдат собирался нанести другой удар. Наше вмешательство остановило драку, и солдата выдворили из лагеря. Раненого хорпа отнесли к его палатке и побежали за доктором. Когда доктор и я вошли в палатку, чтобы перевязать голову раненого, его начальник воскликнул: «Такое лечение предоставлено согласно Девашун-гу его подданным! Грех падет на них!»

Солдаты постоянно пили и играли в карты целый день. Вдохновенные примеры Джецюна Милы и пламенной борьбы великих религиозных реформаторов с восьмого по четырнадцатое столетия были безвозвратно забыты праздными потомками. В настоящее время все наиболее ученые ламы тибетских ламаистских монастырей прибывают из Монголии, Дерге и Кхама. Люди Лхасы допускают праздность, и этот факт уже был замечен сэром Чарльзом Бэллом в его недавней книге. Пообщавшись один день с ученым тибетским гелонгом, он сказал мне: «Вы хотите найти ученых монахов и истинную религию? Почему тогда идете в Лхасу? Лхаса – простой торговый центр, где религия стала придатком торговли. Идите в горы, и в дикой местности вы найдете лам, сведущих в заповедях святости».

9 ноября 1927 г. Снова холодный день, полный вечного ожидания ответа из Лхасы. Тибет проходит ту же стадию развития, которая привела к краху старый Китай. Древние указы Манчу стали ненужным пережитком. Большинство из молодого поколения, кто посетил Индию с ее современными тенденциями, уже зажигаются желанием строить свои жизни на новой основе и внести большие изменения в указания древних.

Монгольский караван, обслуживающий курлукского князя, окружил наш лагерь, и наши монголы помчались, чтобы поприветствовать своих соотечественников. Милиция попыталась предотвратить это, и страсти сильно накалились. Нам пришлось вмешаться, так что в итоге монголам разрешили поговорить с караванщиками. Они, кажется, из Курлука, с верблюдами, принадлежащими их князю, собирались в Лхасу, чтобы забрать обратно золотой манускрипт Канджур, заказанный несколько лет назад князем. Далай лама содержит отделение лам-копиистов, в чьи обязанности входит копировать священные тексты. Манускрипты Канджура, написанные золотом, очень дороги, и только несколько монастырей и богатые семейства из старинных родов обладают наборами золотых Канджуров. Страницы таких Канджуров неизменно окрашены черным или очень темно-синим цветом и состоят из нескольких листов бумаги, склеенных вместе. Буквы в них из толстого золота, и воры часто крадут страницы или даже целые тома, чтобы соскабливать его. Некоторые из этих манускриптов имеют исключительно прекрасные деревянные переплеты, с резными фигурами Будды и другими мотивами тибетского религиозного орнамента. Эти канджурские манускрипты важны для исследовательской текстов, так как многие из них датированы и показывают древнюю орфографию. Большие монастыри Ташилунпо и Лхасы обладают превосходными копиями манускриптов с датами и тонко вырезанными деревянными досками, которые служат переплетами.

Вне Тибета наборы манускриптов Канджура чрезвычайно редки. Насколько я знаю, ни одного золотого набора манускриптов не существует. Монгольский князь Курлука заказал золотую копию манускриптов Канджура из Лхасы и остался более чем на три года в Лхасе, чтобы контролировать работу.

Мы снова написали майору протест против действий милиции и потребовали письменного объяснения этого случая. Сначала майор сильно сопротивлялся, не желая давать письменные заявления, но наконец написал, что монголы, которые проходили через наш лагерь утром, были плохими людьми и что мы должны избегать говорить с ними. Если бы курлукский князь слышал это!

Перед рассветом 10 ноября термометр зарегистрировал -20°С, но в полдень показал +10°С. Снег таял, и большие лужи окружили палатки. Майор нанес нам неожиданный визит и принес важные новости о том, что он получил письмо от верховного комиссара Хора, извещающее, что получено письмо из Лхасы, сообщающее, что правительство рассматривает наш случай. Это было первое письмо от правительства, подтверждающее получение сообщения из Чу-на-кхе.

11 ноября был холодный ветреный день со снежными заносами. Тяжелые облака ползли по холмам, обещая ночью снегопад. Главный начальник области неожиданно возвратил наше письмо, адресованное Его Святейшеству Далай ламе, посланное нами 28 октября. Он рассказал странную и невероятную историю о том, что письмо было потеряно посыльным и что другой путешественник подобрал его. Мы потребовали послать письмо еще раз и наказать предыдущего посыльного за небрежность. Посыльный с письмом умчался в тот же самый день. Большой монгольский караван на верблюдах проследовал на север. Наши люди переговорили с караванщиками, которые оказались ламами из Баруна и Дзун дзасака в Восточном Цайдаме. По их словам их караван был задержан на двадцать один день в Нагчу. По лхасскому пути прошли слухи, что на севере Нагчу стоял иностранный генерал с большим кавалерийским подразделением. В Нагчу люди говорили о большом нойоне или князе, прибывшем из Китая.

Прибыл в лагерь один из монголов, отвечающий за лошадей, и сообщил, что еще четверо животных погибли. Мы решили привести оставшихся лошадей и мулов к лагерю и попробовать продать их путешественникам Нам пришлось купить еще войлока, чтобы защитить себя от ночного холода. Холод был настолько силен, что ночью в карауле невозможно было найти себе места, и защита лагеря была поручена местной милиции, которая благополучно выдерживала погоду. У всех наших монголов были сердечные приступы. Они негодовали на жестокое отношение тибетских властей, и становилось все труднее сдерживать их чувства. К вечеру еще один большой верблюжий караван проследовал к северу, длинная вереница нагруженных верблюдов с людьми, идущими перед животными. Унылый холодный вечер следовал за холодным днем, и снежные порывы секли лица и ветер ревел в горах.

12 ноября. Снег шел всю ночь, но день был теплый и ветреный. Лошадь, мул и два верблюда умерли в течение ночи. Чтобы защитить оставшихся от холода, мы купили еще войлок и покрыли им дрожащих животных. Лошади и мулы представляли собой скелеты с длинными гривами и жесткой длинной шерстью.

13 ноября. Снегопад принес изменение в погоде и температуре. День был теплым и туманным, и плотная завеса скрыла окружающие горы Майор нанес нам еще один визит, и мы долго беседовали о ситуации. Он осмотрел животных каравана и нашел их в ужасном состоянии, многие из них были обречены. Он внезапно понял безнадежное положение каравана и согласился послать другого посыльного в Нагчу, чтобы убедить губернаторов постараться быстрее получить ответ из Лхасы. Мы имели достаточно тибетского гостеприимства. Мы вспомнили, что слышали о том, как несколько месяцев назад тибетский караван был задержан на несколько дней по приказу китайских властей. Тибетцы были разъярены и протестовали против такой задержки.

14 ноября. Облачное утро с серыми облаками, плывущими с юго-запада. В полдень необычно сильный снегопад полностью похоронил лагерь, что привело к большому количеству смертных случаев среди караванных животных. Лагерь был теперь окружен трупами лошадей, мулов и верблюдов. Вороны и большие стаи собак обгладывали их. Каждое утро приходилось далеко оттаскивать новый труп животного, умершего в течение ночи.

15 ноября. Тяжелый снегопад продолжался всю ночь, и утром мы едва могли перемещаться по лагерю. Снег необходимо было отгребать от входов в палатки, чтобы обитатели смогли выйти. Верблюды, связанные вьючной веревкой, были полностью захоронены под снегом и отказались подниматься. Это было плохим признаком и означало, что животные будут вскоре мертвы. Голодные мулы начали есть войлочные покрытия и хвосты друг друга.

16 ноября. Профессор Рерих заболел и должен был остаться в постели. Доктор также страдал от слабости сердца. Я написал еще письмо к майору, проинформировав его, что мы решили идти в Нагчу без задержки, поскольку дальнейшее ожидание причинит невосполнимый вред. Майор теперь старался избегать наш лагерь, отговариваясь тем, что он занят местными вопросами.

Местные старшины посоветовали нам отвести оставшихся верблюдов в Цомра, место в окрестностях Нагчу, где курлукский князь содержит своих верблюдов. По их словам, снегопады не были там столь сильными, и старой травы могло быть в достаточном количестве. Два мула и один верблюд замерзли в течение дня.

17 ноября. Ночной снегопад добавил еще дискомфорта, а теплое утро растопило снег. Воздух был сырой, и большие лужи быстро покрывали землю в лагере. Профессор Рерих все еще страдал от холода, и его состояние начинало беспокоить. Я направил посыльного к майору восемь раз, требуя, чтобы он прибыл, но он не появлялся, и наши служащие сказали, что видели его пьяным и неспособным говорить. Проходящие путешественники сообщили о тяжелом снегопаде в Шанг-шунгских горах. На Шанг-шунгском перевале снег достигает почти до седла, и всадники были не в состоянии пересечь перевал. Местные кочевники потеряли большую часть своего рогатого скота, и несколько семейств, находившихся в окрестностях, пытались переместить свои стоянки дальше на север.

18 ноября. Холодный ясный день последовал за унылыми днями и ночами со снегопадами. Термометр зарегистрировал -35°С утром, и низкие температуры преобладали в течение дня. Посыльный добрался до Чу-на-кхе с сообщением, что письмо из Лхасы должно было прибыть через четыре дня. Профессор Рерих все еще болел, отношение майора вызывало значительное раздражение среди служащих нашего лагеря.

19 ноября. Солнечный яркий день. Ранним утром умерла одна из самых лучших лошадей. Бедное животное долго билось в агонии, а голодные собаки сидели вокруг нее в ожидании конца. У монгола, который ездил на этой лошади, разрывалось сердце, он держал в руках голову умирающего животного до тех пор, пока не наступил конец.

В полдень майор возвратил наши письма Его Святейшеству Далай ламе и полковнику Бейли и несколько телеграмм в Нью-Йорк, которые были посланы для передачи через Лхасу в Индию. Губернаторы Нагчу написали, что они неспособны отправить эти письма в Лхасу из-за тяжелого снегопада на Шанг-шунгском перевале. Солдат, который ушел в Нагчу, чтобы купить зерно для животных, возвратился с провизией. Ему удалось закупить только два маленьких мешка зерна и один мешок плохой муки. Бедные караванные животные должны голодать. У нас было немного зерна, или цампы, и животных приходилось кормить чурой, или тибетским молочным сыром, и сухим чаем, который еще можно было найти у местных жителей. Большинство верблюдов были отправлены в Цомра, и только два лучших остались с нами. Чтобы хорошо сохранить их, пришлось распарывать верблюжьи седла и кормить их соломой, которой были набиты седельные подушки.

20 ноября. Холодные дни с морозными ночами, в течение которых термометр зарегистрировал до -40°С. Земля сильно промерзла, а растаявший снег превратился в толстый слой льда, который затруднял движение.

22 ноября. За холодным безветренным утром последовал ветреный день. Юго-западный ветер обычно начинался после полудня и непрерывно дул до заката. Было невозможно оставаться долго снаружи, а внутренность палаток была слишком промерзшей. Полковник страдал от общего расстройства. Он остался в постели, и мы волновались за его состояние. Майор нанес свой ежедневный визит и сообщил мне, что, согласно тантрическому ламе, который теперь находится с ним в его лагере, письмо от правительства прибудет очень скоро и что мы не должны волноваться. Он сообщил мне, что он помнит, как видел мадам Девид Ноэль в Джекундо, но откровенно признался, что ничего не знает о генерале Перейра, который был там примерно в это же время.

На следующий день сильный ветер дул с самого утра и термометр зарегистрировал -25°С. Ничего не было известно о посыльном, который, как говорили, находился на пути в Лхасу. Некоторые из милиционеров провели целый день, наблюдая за дорогой. Расспрашивали каждого вновь прибывающего из Нагчу, но все были в полном неведении относительно какого-либо посланника или письма на дороге. Еще две лошади замерзли и несколько других были на грани гибели. Мулы скитались около лагеря в поисках пищи и поедали все, что находили на земле. У одного из погонщиков мулов пропал его ремень, а другой нашел съеденной свою меховую шапку. Возможности желудков мулов просто замечательны.

К вечеру мороз усилился, но ветер стих, и ночь была холодной, но тихой. Вечером я зашел в милицейскую палатку и увидел, что люди спят, сидя на голой земле. Это было чудо, что они не замерзали до смерти в своих рваных шубах из овчины.

24 ноября. Утро было одно из самых холодных, которое мы испытали, термометр зарегистрировал -45°С. Серый иноходец тибетского проводника был найден мертвым в снегу. Стаи голодных собак становились опасны и нападали на людей за лагерем. В этот день они убили трех овец. Милиционеры держали их на расстоянии, бросая камни, но без особых результатов. Собаки рассеивались и сразу же собирались снова в другом месте. Ночью мы едва могли спать из-за непрерывных завываний и лая. Собаки даже влезали в палатки и крали провизию. Местные жители считали, что необычный снегопад был наказанием, посланным Тибету за странное поведение правительства по отношению к нам.

25 ноября. Снова морозный день с температурой – 25°С. Утром мы провели собрание всех европейских членов экспедиции, и было решено попробовать получить разрешение пересечь Тибет к Индии восточным или западным путем через Шигадзе. Послали человека к майору, который прибыл сразу, очень встревоженный нашим решением начать южный путь. После длительной беседы он согласился сообщить наше намерение губернаторам Нагчу и просить их спешно запросить Лхасу.

26 ноября. Снова остро холодный день. Температура понизилась до -55°С, и утром мы обнаружили, что коньяк замерз во флягах. Интенсивный мороз вызвал поломку наших инструментов и часов, поскольку их пружины были неспособны выдержать такой холод. Чтобы сохранить тепло ночью, мы должны были спать в тяжелых меховых мешках и покрываться дополнительными меховыми одеялами. При пробуждении утром мы обычно обнаруживали внешнее одеяло полностью замороженным и образовавшим что-то вроде купола над лагерной постелью. Не могло быть и речи о том, чтобы подняться прежде, чем солнце немного прогреет воздух. Даже после этого процесс одевания (а мы снимали только верхние меховые пальто и верхние меховые сапоги) был болезненной операцией. Руки и ноги немели и отказывались повиноваться. Каждое утро можно было видеть одинокие фигуры наших коллег, бродящих вокруг своих палаток в бесполезной попытке согреться. Большие высоты усилили холод, и было едва возможно делать какую-либо работу.

Несмотря на эти затруднения, наши монголы выказали прекрасный дух и не жаловались. Людям приходилось проводить большую часть дня в холодной палатке. Чтобы согреться, они должны были бродить вокруг лагеря и при этом непрерывно читали молитвы. Было жалко видеть эти тихие фигуры, медленно двигающиеся вокруг. Их лица стали истощенными, с особенно обострившимися чертами, ввалившиеся же глаза приобрели специфический вид, который присущ людям, находящимся при смерти.

В результате несоответствующего питания цинга стала почти повальной среди наших местных спутников, а в конце нашей задержки даже появилась и среди европейского персонала. В целом европейцы показали лучшую сопротивляемость. Несколько монголов страдали от ослабления сердечной деятельности, и их руки и ноги сильно опухли. Они едва могли двигаться и создавали бесконечные причины для беспокойства.

Майор сдержал свое обещание, и посыльный выехал в Нагчу. Чтобы показать тибетцам, что наше намерение отправляться серьезно, мы начали восстанавливать седла и приспосабливать грузы. Хорп наблюдали за всеми этими процессами с большим интересом, и можно было слышать их замечания типа: «Конечно, они могут уйти в Шигадзе. Что делает Дева-шунг?»

27 ноября. Мы провели тихий день. Каждодневная программа наших занятий была ужасно однообразная. Мы поднимались рано, вскоре после рассвета. После завтрака мы все работали в лагере, кормили животных, восстанавливали палатки и писали письма различным чиновникам. Время от времени, чтобы согреться, последнее занятие прерывалось прогулками вверх и вниз по лагерю. Около полудня майор наносил свой ежедневный визит, и мы обычно тратили по несколько часов на переговоры. Вечером мы снова ходили по лагерю или писали в палатках. Было почти невозможно пользоваться пишущей машинкой. Пальцы примерзали к клавишам, и приходилось одевать перчатки. На закате каждый возвращался в свою палатку, чтобы провести ночь в меховом мешке.

Вечером 27 ноября необычное волнение в тибетском лагере указало на прибытие двух посланников от верховного комиссара Хора. Майор прислал сообщение, что он приедет рано на следующий день с письмами от верховного комиссара.

28 ноября. Майор прибыл около полудня и принес письмо от верховного комиссара. После обычных вежливых фраз верховный комиссар извинился за то, что не послал наши письма к Его Святейшеству Далай ламе и полковнику Ф.М. Бейли. Два письма он возвратил. Он также сообщал, что правительственный ответ будет передан через губернаторов Нагчу и с этого времени мы должны обращаться непосредственно к ним. Верховный комиссар, очевидно, пытался избежать ответственности и был не способен дать определенный ответ от правительства. Я был уверен в этом. Письмо было составлено в таких неясных выражениях, что становилось понятным, что верховный комиссар не способен принять какое-либо четкое решение. Любое постановление тибетского правительства излагалось в такой же манере, и чиновник, к которому оно было адресовано, не мог разобраться о реальных намерениях авторов. Последовав совету верховного комиссара, мы отправили посыльного губернаторам с сообщением, что решили двигаться в Нагчу и провести с ними переговоры о нашем дальнейшем маршруте в Индию.

Поздно вечером лама Риг-дзин прибыл с двумя верблюдами из Цомра и сообщил, что пять других умерли, а оставшиеся двенадцать не способны двигаться и уже несколько дней не поднимаются. Так пришел конец нашему верблюжьему каравану. Сорок прекрасных верблюдов погибли и только четыре остались живы. В Цомра находилось около сотни верблюдов, принадлежащих монголам, и большинство из них были в ужасном состоянии. В Цомра прошли сильные снегопады, и заносы, как сообщалось, распространились далеко на юг и достигли монастыря Ра-денг на южных склонах Шанг-шунга. Из-за этого груженые животные не могли перейти перевал Шанг-шунг и только государственные посыльные поддерживали связь с Лхасой.

29 ноября. Утром обнаружились новые потери животных. Один мул был найден мертвым, а другой пропал. Несколько человек пошли его искать, но нашли также мертвым, засыпанным снегом у подножья холма. В остальном день прошел спокойно.

30 ноября – облачный день с сильным юго-западным ветром. К полудню ветер стих, и до вечера было безветренно и солнечно. Голубин и лама Кхе- дуп пошли на стойбище кочевников, которое находилось милях в трех от лагеря, чтобы купить масло и мех. Охранники оказались в затруднительном положении и попросили нас не ходить. Местным кочевникам было строго приказано не продавать продовольствие, и те сильно опасались майора и его солдат. Голубин и Кхе-дуп возвратились к вечеру с небольшим количеством масла и тибетского сыра. Голубин сообщил, что стойбища окружены остовами мертвых яков и овец и что собаки мешали подойти к стойбищам.

1-3 декабря. В течение этих дней погода была более теплой. О новых снегопадах на перевалах не сообщалось, и груженые животные, как говорили, уже могли пересечь Шанг-шунг по хорошо утоптанной снежной тропе. Несмотря на долгожданные новости, что путь к Лхасе открыт и что караваны и группы паломников успешно пересекают перевалы, ответа от правительства не последовало, и мало вероятно, что он когда-либо мог появиться. Таможенный чиновник, размещавшийся в Чу-на-кхе, поехал в Нагчу, чтобы решить с губернаторами вопрос о нашем прибытии туда.

4 декабря. Солнечный день. Юго-западный ветер сдул снег с западных склонов холмов. Но на северных и восточных он оставался все еще очень глубоким. Был тибетский праздник. Майор и солдаты пьянствовали с раннего утра. Хорп принес для продажи горошину мускуса по непомерной цене в сорок китайских долларов. Правительство запрещает охоту, и цены на мех и мускус были потому очень высоки.

7 декабря. Из Нагчу прибыл солдат и возвратил наши письма, адресованные губернаторам, нераспечатанными! Губернаторы отказались пересылать письмо полковнику Бейли и даже имели наглость вернуть назад адресованное им письмо нераспечатанным. Очевидно, майор был прав, что губернаторы – трудные люди. Один из торговцев говорил, что «верховный комиссар Хора – человек благородного происхождения с приятными манерами и речью, но губернаторы Нагчу-выскочки». Их такое поведение, кроме того, что оно было нецивилизованным, оказалось очень странным, и мы написали по этому поводу длинный протест и послали его верховному комиссару Хора.

8 декабря, 9, 10, и 11. Посыльный с нашим письмом уехал рано утром. Местное население осудило своевольные действия губернаторов. Следующие несколько дней были потрачены в интенсивных попытках убедить майора переместить лагерь в Бьиру гомпа, зимнюю штаб-квартиру верховного комиссара. На месте легче получить разрешение на передвижение по его территории.

На больших высотах, как было отмечено, очень трудно поддерживать строгую дисциплину среди людей, они становятся агрессивными. И хотя наши люди показали необычайное мужество и терпение, все же начали сдавать к концу вынужденной задержки. Однажды ко мне в палатку пришел один из монголов и сообщил низким голосом, едва способным скрыть волнение: «Господин, наши сабли сами собой становятся все более и более острыми! Если вы не примете меры, произойдет кровопролитие!» Существует поверие среди монголов и тибетцев, что ножи и сабли внезапно заостряются перед сражением или ссорой. Я понял опасность и пошел к палатке служащих. Люди сидели вокруг очага и некоторые исследовали лезвия своих сабель, другие возбужденно что-то обсуждали. При расспросах оказалось, что двое из них поспорили несколько дней назад из-за дополнительной чашки чая, и конфликт остался неразрешенным. Вчера люди обнаружили, что их сабли внезапно стали более острыми, и сегодня этот процесс самообострения продолжался. Атмосфера была напряженная, и лишь немногие более спокойные головы решили сообщить о происходящем. Мы забрали все ножи и сабли в свои палатки на то время, пока напряжение не спадет. Последние три недели, предшествующие нашему освобождению, были особенно изнурительны из-за скрытого волнения среди людей, и нам приходилось быть чрезвычайно осторожными, чтобы не вызвать ссоры или среди наших спутников, или с местным населением.

12 декабря. Майор прибыл опять в полдень, и мы долго беседовали. Опять та же история, которую мы слышали ежедневно, начиная с начала вынужденной задержки: «Не могу разрешить вам идти дальше до получения ответа от правительства». «Но если некоторые из нас умрут, оставленные на произвол судьбы, или получат серьезную болезнь, кто будет тогда отвечать? Правительство Тибета думает о возможных осложнениях?» На все эти вопросы майор отвечал сожалеющим взглядом и говорил, что, вероятно, правительство сделало его козлом отпущения, что тибетские лук-со, или традиции, трудны и жестоки, что тибетцы унаследовали много плохих качеств от своих предков, великанши-людоедки и обезьяны. Тибетцы легко говорят о своих плохих чертах и обычно находят объяснение этому в мифологической истории происхождения народа. Обезьяна и великанша-людоедка повинны в большинстве их плохих качеств. Профессор Рерих решил переместить лагерь к Шаругонскому монастырю бон-по, место, как говорили, хорошо защищенное от ветров.

13 декабря. Была послана разведка в сторону Шаругонского монастыря, чтобы найти подходящее место для лагеря. Мы не собирались останавливаться в монастыре и выбрали плоскую площадку на берегу маленького ручья, впадающего в реку Чу-на-кхе. Высокий гранитный отрог защищал место от юго-западных ветров. Узкая горная долина, находивша яся к югу, поднималась к ущелью, через которое проходила дорога в Нагчу.

15 декабря. Очень холодное утро с пронизывающим ветром. Река возле лагеря неожиданно вздулась подо льдом и на большом участке разлилась. Майор появился необычно рано, около семи утра, и сообщил, что уезжает в Нагчу посоветоваться с губернаторами. Мы согласились с ним, но тем временем решили перенести лагерь в Шаругон и ждать там возвращения майора. Майор сказал, что едет по собственному желанию и что не имеет на этот счет никаких инструкций от правительства.

16 декабря. Очевидно, что-то происходит, «что-то», что скрывается от нас. Старшина, который сопровождал нас от Шенгди до Чу-на-кхе, прибыл в лагерь и сообщил, что получил приказ сопровождать майора в Нагчу. Около полудня майор, старшина и наш тибетский проводник из Урги уехали. Оставшийся день был проведен в укладке грузов. В течение следующего дня мы переносили лагерь в Шаругон.

17 декабря. Потребовалось семьдесят яков для транспортировки нашего лагеря и багажа в Шаругон. Некоторые из животных были настолько дикими, что сбрасывали грузы и убегали к холмам. Много поклажи было сильно повреждено. Нам не удалось переправить весь багаж за один день, и Голубин с двумя монголами остались, чтобы на следующий день перевезти оставшиеся грузы.

На пути к Шаругону снега не было. После двухчасовой поездки мы достигли монастыря. Не было и речи о том, чтобы разбить лагерь на монастырском дворе или занять две холодные и сырые комнаты на втором этаже ду-кханга. Мы установили палатки на том месте, которое я выбрал два дня назад. Новый лагерь вытянули в одну линию, чтобы избежать скоплений и оставить свободным проход. Вблизи от лагеря находились развалины старой каменной лачуги, которая была раньше собственностью богатого семейства кочевников.

Главный лама монастыря нанес нам визит и принес немного молока. Он сообщил, что монахи не возражают против нашего пребывания в монастыре, но против размещения там майора. По словам старика, майор был плохой человек, и местные божества будут, вероятно, ему вредить.

18 декабря. Ночь стояла тихая, и было приятно отдохнуть в защищенном месте после сильных ветров Чу-на-кхе, которые не давали спать своим ужасным шумом в палатках. В полдень прибыл Голубин с остальным багажом. Он рассказал забавную историю о крысе, которая жила в моей палатке и была всегда источником дискомфорта. После демонтажа палаток Голубин увидел крысу, мчащуюся по лагерю в поиске защиты. Она скоро исчезла, вероятно нашла укромное место. Каково же было наше изумление, когда нашли ее, сидящей между седлом и горбом верблюда! Животное привыкло перемещаться с тибетскими лагерями, а теперь оно присоединилось к нашему каравану.

19 декабря. Солнечный и теплый день, но утро перед рассветом было резко холодным. Узкое ущелье, в котором наш лагерь был расположен, было окружено со всех сторон высокими горными хребтами, и солнце появлялось только около девяти часов. До этого времени лагерь был погружен во тьму. Небо над гребнем горы сразу освещалось золотисто-желтым светом, а несколько мгновений спустя первые лучи солнца освещали монастырь. В монастыре затрубили в раковину, и ламы начинали свои каждодневные занятия. Мы всегда с нетерпением ждали этого момента, приносившего тепло и позволявшего нам начать работу по лагерю. До того, как солнце появлялось над вершиной хребта, холод был настолько силен, что невозможно было что-либо делать. Руки примерзали к металлическим предметам, и даже чай не мог согреть нас. Перепады температуры были очень замечательны – около полудня было +20°С на солнце, а после заката температура падала до -25°- 30°С.

Солдат прибыл от монастыря и попросил нашего доктора посетить жену майора, которая в течение нескольких прошлых дней страдала от холода. Мы нашли молодую женщину сидящей в грязной монастырской келье, сырой и холодной, с открытыми окном и дверью. Доктор обнаружил у нее пневмонию. Женщина была обречена, и единственное, что могло бы ее спасти, – переезд на небольшую высоту и в лучший климат. На высоте почти 16000 футов пневмония была смертельна, и ничем помочь было нельзя. Наш доктор дал некоторые лекарства, чтобы немного облегчить страдания, но не было никакого шанса на ее выздоровление.

В течение нашего пребывания в Шаругоне я договорился с главным ламой монастыря исследовать Канджур и Танджур бон-no, найденные в монастырской библиотеке.

Богатый лама бон-no, который жил выше в ущелье, посетил наш лагерь и очень хотел поторговать с нами. Мы поэтому послали Голубина в его лагерь, и тот вернулся с некоторым количеством баранины, масла, и, что было более важно, свежего молока.

20 декабря. Неожиданно из Нагчу возвратились тибетские и таможенные чиновники. Они передали приглашение от губернаторов посетить их, которое предоставлялось профессору Рериху, г-же Рерих и мне. Остальные члены экспедиции должны были ожидать результатов переговоров. Мы ответили, что экспедиция не может быть разделена и что мы можем перейти в Нагчу только вместе с остальными европейскими сотрудниками. Письмо с такими условиями посылалось губернаторам, чтобы поставить на место наши отношения.

21 декабря. После ветреного дня с легким снегом последовала теплая ночь. Доктор нанес еще один визит жене майора, которой стало хуже.

Наш тибетский проводник передал сообщение от губернаторов, в котором они выражали желание помочь нам на пути к Индии. Они очень удивлены отсутствием какого-либо ответа из Лхасы. В Нагчу были получены новости, что экспедиция Филчнера была блокирована в снегах где-то на пути к Намру или Нагтшанг.

22 декабря. Солдат прибыл от Бьиру гомпа и возвратил все наши письма и телеграммы, адресованные полковнику Ф.М. Бейли и в Нью-Йорк. Верховный комиссар также сказал в оправдание, что путь к Лхасе был перекрыт снегами, и посыльные не могли преодолеть перевал. Верховный комиссар, услышав о нашей трудной ситуации, послал нам два мешка муки, четыре мешка цампы и десять маленьких мешков зерна для животных. Солдат сообщил нам, что никакие письма от правительства в Бьиру гомпа получены не были, и что чиновник чувствовал большое беспокойство из-за нашего дела.

25,26 декабря. Прошедшие три ночи были исключительно холодными, и температура понижалась до -35°С. Дни были ветреные, и колючий снег вынудил нас находиться в палатках. В полдень 26 декабря в Шаругон неожиданно возвратился майор и прислал посыльного в наш лагерь с известием, что он хотел бы завтра иметь длительную беседу.

27 декабря. Снова сильный холод всю ночь. День был ясный, но холодный, и было невозможно согреться. Мы потеряли еще две лошади. Одна из них была, вероятно, отравлена тибетским сыром плохого качества.

Майор посетил лагерь в полдень и сообщил, что губернаторы не в состоянии разрешить целой экспедиции посетить Нагчу, и они решили приехать и повидать нас в Шаругоне. Новое письмо со срочным запросом предоставить решение послано в Лхасу. По словам майора, ситуация в Нагчу была очень трудной. Население района страдало от голода и большинство рогатого скота замерзло. Маленький мешок муки (около двадцати фунтов) продавался за двадцать нгу-сангов. Бревно для дров стоит один нгу-санг.

28 декабря. Холодный и облачный день. Ранним утром Голубин поехал, чтобы купить баранины и зерна для лошадей. Он скоро возвратился с одним мешком зерна и тремя овцами, которых ему удалось купить с большим трудом. Местные хорпы сообщили ему, что майор снова запретил всю торговлю с нами. В полдень ситуация стала еще более трудной, и все местные старшины прибыли в лагерь и сообщили, что они больше не могут поставлять нам зерно и цампу. С этого времени нам придется либо оказаться перед опасностью голода, либо пытаться убедить губернаторов Нагчу разрешить нам переместиться в Нагчу. Я ответил, что их дело – поставлять нам нужное количество зерна и что в случае, если не будут способны делать это, то должны обратиться в правительство за указаниями. Мы стремились идти на юг и с удовольствием бы отправились, но в таком случае местные старшины были бы привлечены к ответственности. Эти слова возымели влияние на них, и старшины, наконец, согласились продолжать снабжать нас зерном и цампой. Они попросили, однако, чтобы мы настояли, чтобы губернаторы дали нам разрешение путешествовать в южном направлении.

29 декабря. Наш доктор снова навестил жену майора. Она была вне всякой надежды на выздоровление. Старшины хорпов по некоторым причинам снова отказались снабжать нас достаточным количеством продовольствия. Часовые были посланы во все соседние стоянки, чтобы запретить жителям продажу нам продовольствия. Мы отправили разведывательный отряд, который был вооружен, как мера предосторожности, с целью исследовать ситуацию и попытаться получить необходимое. Каждый раз, когда отряд подъезжал к стоянке, сторожевой убегал и оставлял проход свободным. Стало ясно, что местное население только для вида следует указаниям старшин. У меня была резкая беседа с солдатом и местными старшинами. Мы послали письмо верховному комиссару, заявляя, что его постановления не выполняются и что население открыто восстает против майора и его солдат. После горячего обсуждения старшины согласились продолжать поставку нам продуктов и разрешать местному населению торговать с нами. Майор также обещал уладить ситуацию.

31 декабря. Ранним утром мы выпустили другой вооруженный отряд, чтобы выяснить, возымели ли вчерашние беседы какой-либо результат. Мы обнаружили, что местное население стремится торговать, и смогли купить мясо и масло. Местный старшина прибыл, чтобы принести извинения, и проинформировал нас, что запрещение на торговлю было отменено майором. Сегодня был восемьдесят седьмой день нашей принудительной задержки и последний день трудного года.

Январь, 1, 3, 1928. Слухи принесли известие, что губернаторы находятся на пути в Шаругон и что заказываются лошади, которые должны ждать их прибытия на почтовых станциях между Чу-на-кхе и Нагчу. Было беспрецедентно, что губернаторы оставляли Нагчу, чтобы вести переговоры с иностранцами, и было невозможно сказать, что заставило их прибыть.

Жена майора была в критическом состоянии, но упрямо отказывалась следовать инструкциям доктора.

Майор и его солдаты быстро теряли контроль над местными кочевниками, и мы заметили большое количество вооруженных соплеменников около монастыря. Местное население было, очевидно, утомлено необходимостью поставки нам продовольствия и посещениями майора и его солдат, которые получали все припасы бесплатно.

 

ПечатьE-mail

Если заметили ошибку, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter
Просмотров: 275