В СТРАНЕ КОКОСОВЫХ ПАЛЬМ

НЕМНОГО ИСТОРИИ

В декабре 1958 года в Тривандраме, столице штата Керала, на рождественских каникулах проходил Всеиндийский конгресс историков. Получив приглашение на Конгресс, я выехала 23 декабря из Мадраса.

По мере продвижения на юг становилось все жарче. Работавшие на всю мощь вагонные фены не приносили заметного облегчения. Поросшие лесом Западные Гхаты вплотную подступали к линии железной дороги. Поезд медленно шел сквозь настоящие джунгли. С развесистых крон деревьев свешивались причудливые тросы лиан. Они обвивали стволы высоких пальм. Вперемежку с пальмами росли дикие бананы. Резные перья папоротника пробивались сквозь густые заросли кустарников. Над джунглями стоял многоголосый птичий гомон. Синие, зеленые, желтые, фиолетовые птицы порхали в ветвях деревьев. На повороте железнодорожного полотна из кустов поднялась серо-зеленая кобра. Ее капюшон угрожающе раздулся, а маленькие холодные глазки злобно уставились на проходящий поезд. В этих джунглях до сих пор еще сохранились стада диких слонов.

Кончились горы, и потянулась прибрежная полоса. Все пространство, насколько хватало глаз, было покрыто густыми зарослями кокосовых пальм. Среди зарослей виднелись остроконечные глинобитные хижины и крытые красной черепицей низенькие домики. Пальмы, пальмы и пальмы... Они глядят в зеркальные воды лагун, окружают деревни и поселки, скрывают от взглядов железнодорожные строения.

На одной из небольших станций ко мне в купе вошел плотный пожилой человек.

– Морез, – представился он. – Секретарь Конгресса историков. Я узнал, что вы едете тем же поездом.

Он долго расспрашивал, чем я занимаюсь, как преподают у нас историю Индии, какие труды издают советские индологи.

– В Керале, – сказал господин Морез, – сессия Конгресса собирается впервые. Это очень интересный штат. Впрочем, вы сами увидите.

...Керала – одна из своеобразных и древних национальных областей Южной Индии. Современный штат Керала, населенный народом малаяли, вытянут узкой полоской вдоль юго-западного побережья Индостанского полуострова. Это самый маленький штат Республики Индии. Его площадь – около 15 тысяч квадратных миль, население – 13,5 миллиона человек. Плотность населения чрезвычайно высокая. Штат не обладает ни крупной современной промышленностью, ни значительным числом городов. В сельских округах сосредоточено около 87 процентов населения.

По уровню грамотности (43 процента населения) Керала идет впереди других штатов.

Большинство малаяли по религии – индусы, но есть христиане-католики (около 22 процентов) и мусульмане. Индуизм – религия коренного населения. Наличие же других религий свидетельствует о разнообразных влияниях и связях с внешним миром, которые Керала имела еще в древние времена. Так, христианство было завезено сюда сирийцами. В городе Куилон оно пользовалось наибольшим влиянием. Марко Поло, посетивший эти места в 1293 году, нашел здесь внушительную христианскую общину. Мусульманство пришло сюда тоже не совсем обычным путем. Оно не было результатом экспансии индийских мусульманских империй. Его завезли сюда арабские купцы. В XIV веке в Куилоне имелось уже пять мечетей. Есть в Керале и небольшая еврейская община – около двух тысяч человек. Это потомки людей, прибывших с торговыми кораблями царя Соломона в X веке до нашей эры, а также более поздних переселенцев из Иерусалима. Мусульманские пираты, делавшие набеги на побережье Кералы, не раз разрушали синагоги.

В горах живут племена, находящиеся на примитивной стадии развития. Большинство из них занимается охотой, рыболовством, и лишь некоторые – сельским хозяйством. Племена пандарамов и уллатанов до сих пор еще используют лук и стрелы.

В процессе складывания Кералы как отдельной национальной области выделилось три района: Траванкур, Кочин и Малабар. Каждый из них имеет свою историю.

Древнее предание гласит, что Керала появилась из глубин океана, когда Парасурама, одно из воплощений бога Вишну, вел жестокую войну против кшатриев. Предание, очевидно, имеет под собой определенное основание, так как предполагают, что эта территория образовалась в результате отступления океана. Расположенная на удобном юго-западном побережье, Керала издавна славилась своими морскими торговыми связями. Тысячи лет тому назад в прекрасно оборудованные порты приходили финикийские корабли. Они привозили золото и покупали специи и слоновую кость. Керала вела оживленную торговлю с Грецией и Римом. В порту Кранганур был построен римскими колонизаторами храм в честь императора Августа. Римский историк Плиний назвал этот порт «лучшим торговым центром Индии».

Начиная с IX века на территории Кералы правила династия Чера. После этой династии страна распалась на ряд враждующих между собой феодальных княжеств. Часть штата, известная сейчас как Траванкур, была княжеством Шривазхум Коде (что значит на языке малаялам «место процветания»). Позднее княжество стало называться Тхирувитханкоду. Англичане переделали это слово на «Траванкур». Богатые земли княжества издавна привлекали внимание европейцев. В XVI веке там пытались обосноваться португальцы. Они начали строить форт в Квилоне. Португальцев вытеснила голландская Ост-Индская компания. Голландские воины-торговцы бесцеремонно вмешивались во внутренние дела княжества. Меч и золото были главным орудием в их руках. Но удержаться в Траванкуре им не удалось. Берег пряностей дразнил воображение и британских рыцарей наживы. В 1684 году английская Ост-Индская компания основала свою первую факторию вблизи Квилона. А в 1795 году раджа Траванкура вынужден был подписать неравноправный договор с компанией. Английский полковник Маколей стал первым резидентом в княжестве. В начале XIX века раджа Траванкура обязался платить Ост-Индской компании контрибуцию в 800 тысяч рупий якобы за расходы, которые несла здесь компания по обороне. С этого момента Траванкур окончательно теряет свою самостоятельность.

Португальцы более успешно действовали на территории Кочина. Но и это княжество в конце концов не избежало субсидиарного договора с английской Ост-Индской компанией. На Малабаре португальские купцы появились после высадки Васко да Гама в Каликуте в 1498 году. Они основали здесь ряд торговых центров, вывозили отсюда ценные пряности. Обман и грабеж сопровождали их торговые операции. В XVIII веке Малабар стали рвать на части три европейские державы: Голландия, Франция и Англия. Победительницей в этой борьбе оказалась Англия, и Малабар был присоединен к ее владениям. Раздробленный между несколькими феодальными княжествами, свободолюбивый малаяльский народ на всем протяжении колониального периода вел решительную борьбу против английских захватчиков и местных феодалов. Объединение земель малаяли воедино было одним из требований борцов за свободу.

В 1947 году Индия достигла завоеванной в жестоких боях независимости. Княжества Траванкур и Кочин были объединены под властью одного раджпрамукха. А в 1956 году, после ликвидации феодальных княжеств и реорганизации штатов, был создан национальный штат малаяли – Керала. В него вошли Траванкур, Кочин и Малабар.

 

«МЫ ХОТИМ ЗНАТЬ, ЧТО ПРОИСХОДИТ В КЕРАЛЕ»

Весной 1957 года в штате состоялись вторые всеобщие выборы. На них коммунисты в блоке с независимыми завоевали 65 мест из 126 в Законодательное собрание штата. Впервые за всю историю Индии коммунисты получили возможность сформировать правительство. Девять министров-коммунистов и два независимых приступили к своим обязанностям. Правительство возглавил один из виднейших лидеров Коммунистической партии Индии – Е.М.Ш. Намбудирипад. Положение в штате было тяжелым. Народ одного из богатейших штатов не имел ни достаточного количества земли, ни хлеба, ни одежды. Число безработных доходило до 70 тысяч. Значительная часть богатств сосредоточивалась в руках иностранных и местных плантаторов. Бюджет штата был дефицитным. Новое правительство действовало в рамках индийской конституции. Но оно много сделало для того, чтобы выполнить программу, на основе которой пришло к власти.

Народ Кералы стал пользоваться более широкими демократическими свободами. Была сокращена заработная плата высшим чиновникам. Сами члены правительства добровольно отказались от части положенного им министерского жалованья. Скромные и трудолюбивые, они ликвидировали ту помпу, которая обычно сопровождала появление министров в общественных местах. Образ жизни министров ничем не отличался от образа жизни средних слоев штата. Правительство приняло закон об образовании. Из 10 тысяч школ в штате 7 тысяч находилось в частных руках. Католическая церковь играла крупную роль в школьном образовании. По существу дело народного образования в штате было превращено в бизнес, на котором наживались ловкие дельцы. Школьные учителя не имели элементарных прав, и их заработная плата была чрезвычайно низкой.

По новому закону правительство взяло в свои руки оплату труда учителей. В результате сократилось влияние католической церкви на народное образование. Заработная плата учителей была значительно повышена. Для них ввели систему пенсий и социального страхования.

Закон предусмотрел бесплатное и обязательное начальное образование.

За время деятельности правительства, возглавляемого коммунистами, улучшилось положение рабочего класса Кералы. Все профсоюзы получили признание, и ряд законов, ограничивавших их деятельность, был отменен. Расширилась демократическая база специальных бюро по улаживанию конфликтов в промышленности. В результате создания новых промышленных предприятий увеличилась занятость рабочего класса. Правительство установило фонд помощи безработным. Заработная плата рабочих фабричной промышленности повысилась на 50-100 процентов. Был установлен минимум заработной платы для плантационных кули и сельскохозяйственных рабочих.

Особое внимание коммунисты уделяли аграрному вопросу. В штате очень высок процент безземельного крестьянства. 750 тысяч акров пустующих земель было отдано безземельным. В законодательном порядке запретили сгон крестьян-арендаторов с земли. Новый законопроект об аграрных отношениях ликвидировал старую систему феодальных поборов, снизил арендную плату и установил ее максимум. Керала оказалась одним из немногих штатов, где был установлен предел помещичьего владения. Излишки земель изымались у помещиков и продавались крестьянству.

Налоговая политика правительства вносила кое-что новое. Основное бремя налогов было переложено на плечи плантаторов и крупных капиталистов штата.

Естественно, что такие мероприятия пришлись кое-кому не по душе ни в штате, ни в центре. В результате оппозиционно настроенные партии и организации пошли на ряд провокаций и открытых выступлений против правительства. В Керале создалось напряженное положение. Общественность страны проявляла самый острый интерес к тому, что происходило в штате. Индийская пресса заполняла свои полосы информацией о Керале. Одни газеты давали очень разноречивые сообщения, другие старались сохранить какую-то объективность, третьи не скрывали своей враждебности.

Что же на самом деле происходило в «стране кокосовых пальм»? Этот вопрос волновал многих. Действительно ли там царит «коммунистический террор», как это пытались доказать некоторые политические деятели и крупные буржуазные газеты, или же примеру Кералы должны последовать и другие штаты? Многим это было неясно. Противоречивые сообщения в прессе часто сбивали с толку. Одни, читая по утрам «Таймс оф Индиа» или «Хиндустан стандард», верили написанному в них, другие сомневались и хотели увидеть все собственными глазами.

И вот поэтому очередной Конгресс историков, собравшийся в Тривандраме, привлек небывалое число участников. Только одних делегатов было более четырехсот. Большинство делегатов приехало с семьями, родственниками и друзьями. Среди прибывших на Конгресс были не только историки. Я встречалась и разговаривала с математиками, физиками, химиками, врачами. «Нет, – говорили они мне, – работа Конгресса историков нас не интересует. Мы хотим знать, что происходит в Керале».

 

ВСЕИНДИЙСКИЙ КОНГРЕСС ИСТОРИКОВ

Делегатов Конгресса разместили в общежитии университета, которое пустовало. Студенты разъехались на рождественские каникулы. Остались только волонтеры, обслуживающие Конгресс. Накануне вечером они размещали делегатов по комнатам, давали необходимые справки, разносили материалы Конгресса, следили за порядком, показывали нам город. Они служили и переводчиками – ведь делегаты, прибывшие из других национальных областей, не знали языка малаялам, а английский не всегда мог помочь. Дхоби-малаяли, не знавший английского, объяснялся с делегатами только через переводчика. На улице в Тривандраме я была свидетельницей интересной сцены. Делегаты-бенгальцы пытались разговориться с группой крестьян, приехавших в город на рынок. Однако малаяли не понимали бенгальцев. Объяснение проходило в основном жестами.

Выстроенные в готическом стиле здания университета находятся на одной из центральных улиц. Двухэтажные корпуса студенческого общежития, расположенные буквой «П», окнами повернуты во внутренний двор. Комнаты в общежитии просторные, с большими окнами. В них стоят простые деревянные кровати с досками вместо сеток и небольшие столики. В каждой комнате размещается от двух до четырех студентов. В конце длинных коридоров – ванные комнаты. Но ни ванн, ни душа там нет. Вода из крана, вделанного в стену, льется прямо на цементированный пол.

В первую же ночь в кровати, на которой я спала, оказалась масса клопов. Индийские клопы были голодные и очень кусачие. Их удивительно «удачно» дополняли москиты. Я не буду описывать весь трагизм этой ночи. Утром я узнала, что другие были не в лучшем положении. Впоследствии нас спасал порошок ДДТ.

Столовая расположена во дворе общежития. Это два длинных и приземистых одноэтажных здания. В одном из них – вегетарианский стол, в другом – невегетарианский. В вегетарианскую столовую ходят индусы высших каст. Там подают рис на банановых листьях и овощные соусы в медных ковшиках. Однако невегетарианцев больше. Нас кормят вкусным пловом, остро приправленным мясом, вареными бананами. Не всякий банан можно сварить. Керала – одно из немногих мест, где можно достать этот редкий сорт. Эти бананы гораздо крупнее обычных, цвет их кожуры красновато-желтый. Вареные бананы имеют приятный своеобразный вкус.

В комнате слева от меня живут три студента-историка из Калькутты, справа мистер Гупта – преподаватель Калькуттского университета. В моей комнате – студентка из Делийского университета. Все мы подружились с самого начала и везде ходим вместе. Иностранцев на сессии очень немного. Кроме меня, приехали Лю, аспирант Пекинского университета, изучающий историю Индии в Бенаресе, Крюгер, советник посольства ГДР, один арабский историк, два американца. Американцы не живут вместе с делегатами. Они остановились в одном из фешенебельных отелей города.

Определенный интерес к Конгрессу проявляет католическое духовенство. Белые сутаны все время мелькают среди групп делегатов. Мне кажется, что этот интерес не ограничивается проблемами истории. Люди в сутанах ведут разговоры на очень острые политические темы. «Святая» оппозиция стремится «проинформировать» делегатов о положении в Керале до того, как состоятся встречи с представителями правительства.

25 декабря открылась сессия Конгресса историков. Делегаты собрались в просторном зале здания сената университета. На сцену, украшенную цветами, поднялись руководители общественности Кералы. Три девушки, студентки университета, спели приветственную песню. С короткими речами выступили главный министр штата Намбудирипад, губернатор Кералы Рамакришна Рао и проректор университета Джон Маттхаи. В период сессии работали четыре секции: древней истории, средневековой истории, современной истории и истории Кералы. Последнюю секцию возглавлял министр образования Кералы Джозеф Мундассери.

Новые времена республики ставят новые задачи перед историками страны. Если сравнить тематику докладов сессии в Тривандраме с предыдущими сессиями, то становится очевидным, что индийских историков все больше и больше начинают занимать проблемы социально-экономического развития страны. Простая систематизация фактов, не сопровождаемая анализом, уже перестает привлекать внимание наиболее передовой части членов Конгресса. Но новые тенденции не так быстро пробивают себе дорогу. Процесс демократизации исторической науки сложный и трудный. В Конгрессе еще сильны позиции ученых, которые не отошли от старых канонов, установившихся в исторической науке в колониальный период. Но сейчас под влиянием новых веяний начинает формироваться группа молодых, прогрессивно настроенных историков. Вечером первого дня сессии ко мне в комнату вошел высокий юноша.

– Моя фамилия Хуссейн, я из Делийского университета. Мне бы хотелось узнать, какие основные проблемы сейчас интересуют советских историков.

Я рассказала,

– Вот видите, – заметил мой собеседник, – большинство этих проблем социально-экономические. А наши руководители боятся ставить такие вопросы на обсуждение Конгресса. Да и вообще у нас в работе много недостатков. Хотите, я вас познакомлю с моими друзьями. Вам, очевидно, будет интересно поговорить с ними.

Мы выходим из комнаты, спускаемся во двор общежития, а нас там уже ждут. Это молодые преподаватели университетов Нагпура, Бенареса, Дели. Мы говорим долго. Часы на городской башне бьют одиннадцать, двенадцать, час. Мои собеседники очень взволнованы.

– Понимаете, – говорит один из них, – мы должны сломать старые традиции. На сессиях Конгресса должны заслушиваться только лучшие доклады.

– Необходимо определить заранее основное направление в работе сессии, – говорит другой, – выбирать важные темы, которые вызовут споры и обсуждения.

– Да, обсуждений у нас очень мало, – говорит Каул, занимающийся историей в Нагпурском университете. – И, самое главное, мы должны глубоко заниматься изучением социально-экономических вопросов. Правда, на этой сессии докладов с таким уклоном больше, чем на предыдущих. Но ведь этого еще мало.

Я узнаю, что многие из моих собеседников хорошо знакомы с произведениями Маркса, Ленина, с трудами советских историков.

– Мы в Делийском университете хотим основать журнал. В нем будут подниматься основные вопросы нашей науки. Мы будем рады, если советские индологи примут в нем участие. Правда, мы не знаем, когда сможем это сделать. Вы ведь знаете, все это связано с деньгами, а у нас их мало.

Мы говорим еще о многом, и мне становится ясно, что эта небольшая группа молодых ученых займет в недалеком будущем крепкие позиции в Конгрессе историков.

В течение работы сессии Конгресса в здании муниципалитета Тривандрама была открыта выставка исторических документов и источников XV–XVIII веков. В большом полутемном зале в многочисленных витринах были расположены ценнейшие документы. Они относились в основном к истории Южной Индии. Документы на языках телугу, малаялам, каннада. Документы, написанные на пальмовых листах, медных дощечках, пергаменте, обычной бумаге. Документы, освещающие финансовое положение страны, описывающие общественные работы, утверждающие права собственности, фиксирующие договоры между феодальными государствами. Письма на пальмовых листьях писались, оказывается, еще совсем недавно. Я видела такое письмо об осаде Бангалура (конец XVIII века). Тем же способом велась переписка между британским правительством и раджей Траванкура. Перед употреблением пальмовые листья подвергались специальной обработке. Их высушивали, подгоняли по ширине, скрепляли между собой. Приготовленный таким образом материал скатывали в рулоны и отрезали необходимые для письма куски. Такой рулон, но изготовленный в наше время, лежал в одной из центральных витрин выставки. Экскурсовод, работник исторического архива штата, дал мне кусочек рулона. Это был действительно добротный материал для письма.

– У нас в штате, – сказал он, – есть целая библиотека на пальмовых листьях, ценнейшие материалы для изучения истории Кералы.

– Они все написаны на языке малаялам? – спросила я.

– Нет, есть документы, и их довольно много, на португальском. Те, кто изучает средневековую историю Кералы, должны знать и португальский. Наиболее важные документы мы сейчас готовим к изданию.

 

ГОРОД СРЕДИ ПАЛЬМ

Тривандрам – нынешняя столица Кералы – небольшой, но очень своеобразный город. Он занимает территорию в 17 квадратных миль и насчитывает около 200 тысяч жителей. Имя города произошло от слова «Тируванантапурам», что значит «город святой змеи Анант». Расположен Тривандрам на невысоких холмах. Если подняться на самое высокое место, бывшую обсерваторию махараджи Траванкура, то не увидишь привычной городской панорамы: городских улиц и нагромождения домов. Все пространство города, начиная от голубой полоски моря до самого горизонта, покрыто пальмами. Легкий влажный ветер катит перистые волны по зеленому океану. И только изредка среди этих зарослей видны самые высокие здания города. А их совсем немного – пять-семь, не больше. Большинство зданий Тривандрама – одноэтажные белые домики, крытые красной черепицей. От центральной улицы, которая так и называется «Мейн-роуд» – Главная улица, во все стороны тянутся узенькие улочки и переулки. Они всегда в тени. Перистые кроны кокосовых пальм образуют над ними зеленые купола. Яркое тропическое солнце с трудом пробивается сквозь густую листву. На окраинных улицах все чаще попадаются простые глиняные хижины, крытые сухими пальмовыми листьями. Эти улицы очень напоминают деревню.

В пальмовые заросли врезана зеркальная гладь каналов. Они, соединенные небольшими речушками, выходят к океану, тянутся к лагунам и озерам. В искристой поверхности каналов отражаются прибрежные пальмы. У пристаней грудами свалена кожура кокосовых орехов. Волокнистая часть этой кожуры – койра – один из главных видов сырья в штате. Здесь же оно и перерабатывается. В штате около 120 фабрик по переработке койры. Из волокон кожуры ореха делают пряжу.

По спокойной воде каналов скользят лодки, груженные койрой. Лодочники, стоящие на корме, упираются длинным шестом в дно канала, и лодка медленно передвигается. Мускулистые бронзовые тела лодочников полуобнажены, вокруг бедер обмотаны короткие дхоти или просто набедренные повязки. Грудь и спина блестят от пота. Очевидно, передвигать лодку таким способом не так уж легко. На некоторых суденышках на низеньких распорках натянуты циновки, и эти лодки напоминают маленькие плавучие домики. По берегам каналов и маленьких речушек дхоби стирают белье. Ранним утром они приходят сюда с узлами и до захода солнца стоят по колено в воде. Ослепительно сверкающая под лучами тропического солнца поверхность воды целый день жжет незащищенные глаза дхоби, и поэтому глаза воспалены. Во время работы дхоби не могут укрыться под черными зонтиками, которыми пользуется большинство горожан, появляющихся на улицах после полудня.

Тривандрам – одно из древнейших поселений на юго-западном побережье Индии. Самое древнее сооружение в городе – индусский храм Анантхасьянам, посвященный богу Шиве. Предание гласит, что храм был построен в 3100 году до нашей эры. Трапецеобразный купол украшен каменной резьбой. У входа на гранитных колоннах высечены мифологические животные. 368 таких колонн тянутся через галереи храма. По берегам храмового водоема лепятся друг к другу белые домики под черепичными крышами. Жрецы свято соблюдают старые традиции, и иноверцы в храм не допускаются.

О недавнем прошлом Тривандрама напоминают дворцы махараджи. Один из них сейчас принадлежит правительству штата, и в нем устраиваются приемы. В другом живет бывший махараджа и раджпрамукх бывшего княжества Траванкур-Кочин. Дворец скрыт от взоров прохожих надежной оградой и густым парком. У ворот стоят стражники в белых тюрбанах. Без разрешения махараджи туда войти нельзя. Чтобы разглядеть дворец, мне пришлось подняться на крышу харчевни, расположенной против княжеских владений. С крыши я увидела ничем не примечательное белое здание, напоминающее архитектурой русскую помещичью усадьбу. В саду перед домом несколько сидящих на корточках мужчин выдергивали траву. Дорожки парка были освещены обычными уличными фонарями. «Махараджа, – сказал мне хозяин харчевни, – ведет сейчас весьма замкнутый образ жизни и почти никуда не выезжает. А были времена, когда перед ним гнул спины весь город. Да, – улыбнулся он, – теперь не те времена».

Неподалеку от университета, за оградой городского парка расположился музей. Определить, в каком стиле он построен, трудно. Стены покрыты правильным геометрическим орнаментом. Их венчает причудливое сочетание островерхих крыш. Узкие коридоры музея заканчиваются большими залами. Здесь вы найдете отделы, посвященные древней истории штата. Каменные изваяния богов и мифологических героев, каменные таблички с надписями, старинная южноиндийская бронза, резьба по слоновой кости. В музее собрана прекрасная коллекция произведений малаяльского ремесла. Сюда нередко школьные учителя приводят группы ребят, и те с напряженным вниманием слушают рассказы экскурсоводов. Горожане забредают полюбоваться на искусно сделанные экспозиции. Иногда приходят крестьяне, приехавшие в город по делам или на рынок. Они держатся группами, робко жмутся к стенам и восхищенно глядят на бронзовые статуэтки, тонкие изделия из слоновой кости, на древние, потемневшие от времени, но еще прекрасные изображения индусских богов. Рядом с музеем находится картинная галерея. Она была открыта в 1935 году. Внимание посетителей привлекают своеобразные миниатюры и картины талантливых художников древней и средневековой Индии, живопись более поздних школ: раджпутской, могольской и танджурской. Большое место в собраниях занимает современная живопись. Наряду с произведениями индийских художников вы найдете здесь картины тибетских, китайских, индонезийских мастеров. Галерея располагает довольно большой коллекцией картин Николая Рериха и Святослава Рериха. Когда я впервые пришла туда, то была немного удивлена необычайной суетой, царящей в выставочных залах. Посетители, рассматривая какую-либо картину, вдруг неожиданно отходили от нее и спешили к противоположному углу зала, затем снова возвращались к картине. Через некоторое время я сама стала делать то же и уже больше не удивлялась. Дело в том, что надписей под картинами не оказалось, под ними стояли только номера. А каталог висел в противоположном конце зала. Поэтому приходилось, запомнив номер картины, каждый раз подходить к списку и читать ее название. Очевидно, в каждой стране в картинных галереях – разные порядки.

...Поднимающееся солнце кладет резкие тени кокосовых пальм на тротуары и мостовые города. По еще пустынным улицам проезжают маршрутные автобусы, связывающие Тривандрам с окрестными поселками и деревнями. На крышах автобусов укреплены узлы, корзины, лежат связки желтых, зеленых, красных бананов. Ранние пассажиры – крестьяне, приехавшие на рынок. От побережья океана к городу направляются группы женщин, жительниц рыбацких поселков. Они несут в Тривандрам рыбу раннего улова. Рыба уложена в круглые плетеные корзины. Женщины ставят корзины на головы, и ноша мерно покачивается в такт их походке. Таким же образом транспортируются кокосовые орехи. Торговцы орехами располагаются на улицах, на углах переулков, у ограды городского сада. День предстоит жаркий, и освежающая влага кокосовых орехов – ходкий товар в любой части города. Продавцы складывают орехи прямо на тротуарах. Кожура с орехов снята, ее продают на местные фабрики по переработке койры.

В Тривандраме нет большого рынка. По городу разбросаны небольшие базарчики – скромные тортовые ряды, где вы можете найти самое необходимое. Один из таких рынков находится по соседству с Главной улицей, другие расположились по пути к побережью. Они не имеют ничего общего с большими, яркими, шумными и обильными базарами Дели и Хайдарабада.

Первое, что вы видите на этих базарах, – это бананы. Груды бананов на земле, гроздья бананов на прилавках, целые ветви бананов, висящие на столбах между рядами. Бананы разной величины и формы, разной окраски и вкуса. Маленькие зеленые бананы вяжут рот, но зато хорошо утоляют жажду. Пара больших желтых или красных бананов, может заменить обед в жаркое время. Их мучнистое приторно сладкое мясо очень питательно. Среди банановых, залежей высятся горы кокосовых орехов. Продавцы овощей сидят прямо на земле. Над ними раскрыты большие черные зонты. В разных углах рынка вы найдете местные изделия: кувшины для охлаждения воды, циновки из бамбука, веера и шляпы из рисовой соломки, корзины из пальмовых листьев.

На рынках, близких к побережью, много рыбы. Рыбные ряды самые шумные. Обычно продают рыбу женщины. Загоревшие дочерна разбитные рыбачки энергично зазывают покупателей. Здесь идет бой за каждую ану, а ана для семей рыбаков значит много. Аны иногда складываются в рупию, а если ты имеешь рупию, то сегодняшний день тебе не страшен.

В Индии на рынках больших городов торгуют и изящными изделиями ремесленного производства. Но в Тривандраме таких лавок на рынках нет. Они расположены на Главной улице, рядом с большими магазинами. Керала издавна славится резьбой по слоновой кости. Миниатюрные статуэтки, изображающие богов, искусные композиции из жизни древних героев, жанровые сценки, поразительно сделанные животные, корабли, модели исторических памятников – все это заполняет витрины кустарных лавок. На витринах выставлены также различные поделки из скорлупы кокосового ореха: украшенные резьбой круглые и овальные коробочки, пепельницы, вазочки, подставки. Этим видом ремесла занимается в основном Керала да некоторые районы штата Мадрас.

Мимо лавок, торгующих ремесленными изделиями, мимо крытых красной черепицей домов Главной улицы густым потоком катят грузовики, такси, тонги, автобусы, бегут рикши. Рикши – постепенно исчезающее наследие прошлых времен. С каждым годом их становится меньше. Особенно сократилось их число, когда к власти в штате пришли коммунисты. Сейчас в городе осталась только одна стоянка для беговых рикш. В часы затишья здесь собирается не более тридцати повозок. На смену рикшам пришли автобусы. На автобусе можно попасть в любой уголок города. Большинство автобусных линий – государственные, но есть и частные. Старомодные неуклюжие частные колымаги, чихая и воняя бензином, курсируют на окраинных улицах. В государственных автобусах платят одну ану за проезд, в частных платят шесть.

Регулярный маршрут автобуса соединяет город с побережьем. Берег океана порос высокими кокосовыми пальмами. Изогнутые стволы пальм тянутся к воде. На белый горячий песок набегает чистая и прозрачная волна. В песке ютится огромное количество крабов. Днем они зарываются в свои норы, а ночью целыми стаями шныряют по берегу. Под тенью кокосовых пальм лепятся хижины рыбацкой деревеньки. В океанском просторе снуют рыбачьи лодки. У них высокие загнутые носы, а по своей конструкции они напоминают индейские пироги. Около хижин на песке сушатся сети. Тут же женщины разбирают и укладывают в корзины мелкую рыбешку. Стайка босоногих бронзовых ребятишек бегает по самой кромке прибрежных волн. Солнце стоит высоко над океаном, и его почти отвесные ослепительные лучи раскаляют все вокруг: и песок, и прибрежные камни, и стволы деревьев. Но даже в эти самые жаркие часы работа на море не прекращается.

Большинство рыбаков побережья – католики. В самом Тривандраме процент христианского населения очень высокий. Мне сказали, что христиан около 90 процентов. Возможно, эти сведения преувеличены, но тем не менее католиков в городе очень много.

Апостол Павел простер свои каменные руки над городом с крыши самого высокого католического собора. Кроме собора в городе много церквей. В уличной толпе то и дело мелькают длинные сутаны католических священников и монахов. Их головы прикрыты тропическими шлемами.

Однажды я наблюдала такую сцену. Худой, измученный рикша, обливаясь обильным потом, с трудом тащил свою коляску. В ней сидели две дородные монахини. Отдуваясь от жары, они смотрели на прохожих осоловелыми глазами. Рикша выбивался из сил. Дорога пошла в гору, и я наивно полагала, что монахини выйдут из коляски, сжалившись над беднягой. Однако они продолжали спокойно сидеть. Рикша заплетающимся шагом потащил коляску в гору. Монахиням медленная езда не понравилась. Одна из них брезгливо ткнула рикшу рукояткой зонтика и бросила отрывисто: «Скорей!». Рикша глотнул воздух открытым ртом, судорожно дернул тонкой шеей и попытался ускорить шаг. Было видно, что последние силы начинают ему изменять. Однако шестипудовых проповедниц «любви к ближнему» это не трогало и не волновало. Очевидно, христианские принципы «человеколюбия» на индийских рикш не распространялись.

...Перед рождеством город ярко украсили. В витринах магазинов были выставлены лучшие товары, перед домами христиан висели цветные бумажные фонарики. Изображения Христа и девы Марии были увиты гирляндами цветов. В лавках и прямо на улицах продавались раскрашенные рождественские поздравительные открытки. На них были нарисованы елки, заснеженные деревни и улыбающиеся деды-морозы. На Главной улице в витрине одного из магазинов я увидела деда-мороза. Он был сделан из ваты и ярко раскрашен. Толпа полуголых черных ребятишек не отрывала от витрины широко раскрытых восторженных глаз. При виде стоявшего под лучами тропического солнца деда-мороза в теплой шубе я внутренне содрогнулась, как если бы увидела человека в купальном костюме, окруженного льдами и айсбергами Северного полюса. Однако ребятам он нравился. Я слышала, как они тихо переговаривались между собой. Самый старший из них решительно сказал:

– Это Шива. Так его одевают христиане.

– Нет, Кришна, – возразил ему быстроглазый мальчуган, – смотри, у него из мешка торчит флейта.

Третий, самый рассудительный, сказал, что это – христианский бог.

– Это дед-мороз, – вмешалась я.

Шесть пар любопытных глаз уставились на меня с некоторым изумлением.

– А что такое «дед-мороз»?

Но объяснить им этого мне так и не удалось.

В ночь на рождество весь город был иллюминирован. Звонили колокола, рвались хлопушки, и цветными звездами в ночном небе рассыпался фейерверк. И это торжество, и сама манера его празднования чем-то очень напоминали индусский праздник Дивали.

 

ЛЮДИ. “МОСКВА ― ЭТО ХОРОШО!”

Я хожу по улицам Тривандрама и наблюдаю. Вижу сильную высокую стать мужчин и стройные, грациозные фигуры женщин. На мужчинах белоснежные дхоти, повязанные на южный манер, и чистые, хорошо отглаженные рубашки. Женщины носят сари неярких цветов. Их приглушенные тона удивительно гармонично сочетаются друг с другом. В людях не чувствуется той веками выработанной приниженности, которую можно встретить в других штатах страны. При встрече с европейцем малаяли не опускают глаз, а глядят прямо и независимо. Независимая и свободная манера держать себя, на мой взгляд, самая характерная черта жителей Кералы.

Среди народа Кералы сохранился ряд интересных пережитков древнего строя. Здесь вы найдете так называемую объединенную семью – «таравад». Под одной крышей живут взрослые братья и сестры со своим потомством. В объединенной семье до сих пор еще сильны пережитки матриархата. Наследование в этих семьях идет по материнской линии, и потомство по мужской линии не имеет никаких прав. И только самому старшему мужчине, который называется «каранаван», разрешается привести в такую семью свою жену и детей. Отделиться от «таравада» можно только с согласия всех членов семьи. Обычай «таравада» характерен в основном для индусской общины. Он больше распространен в деревне и меньше – в городе.

Однажды я оказалась на берегу небольшого канала. По каналу медленно скользили груженные кокосовыми орехами лодки. В тени пальм было относительно прохладно, и я присела на ствол срубленного дерева. Неподалеку от меня остановилась группа людей. Это были лодочники и рабочие, обтесывавшие бревна в пальмовой роще. От группы отделился высокий человек с курчавой головой. Он подошел ко мне и спросил, кто я.

– Русская, из Москвы.

На моих глазах с человеком произошло чудесное превращение. Он как-то радостно и удивленно взглянул на меня и, быстро обернувшись к своим товарищам, торжествующе закричал: «Идите все сюда! Она из Советского Союза! Москва – это хорошо!» – добавил он.

Меня окружило человек двенадцать.

Курчавый сказал мне, что все они работают на этом канале. Они много читали о Советском Союзе, но хотят кое-что еще спросить. Я едва успевала отвечать на сыпавшиеся градом вопросы. Рабочие слушали внимательно и в знак согласия качали головами. На прощание мне преподнесли большой кокосовый орех.

– Возьмите, пожалуйста. Кокос – одно из главных богатств нашего штата. Эти орехи – лучшие в Индии!

В семи милях от Тривандрама находится морское побережье Ковалам – одно из красивейших мест Кералы. Ковалам считается лучшим пляжем Южной Индии. Вдоль берега тянутся заросли пальм. Узкую песчаную полосу справа и слева завершают сероватые скалы, круто обрывающиеся к океану. Пальмы растут даже на скалах. Легкий бриз играет их перистыми листьями. Вдали в океане виднеются рыбацкие лодки и парусники. Здесь очень тихо. И даже голоса голых мальчишек, ныряющих с соседней скалы, звучат как-то приглушенно, будто издалека. На одной из таких скал стоит бывший загородный дворец махарани Траванкура. Теперь этот дворец принадлежит государству, и его переделывают в дом для туристов. С гладкой, посыпанной песком и галькой площадки, на которой высится это сооружение, открывается вид на безбрежный океан. Голубая дымка над океаном пронизана золотом солнечных лучей. Я сижу на небольшой скамейке, поставленной на скале у самого обрыва. От подножия до вершины скалы вьется крутая тропинка. По ней поднимается человек. Он одет в белую рубашку и дхоти. «Наверно, гид», – думаю я и спешу покинуть мое тихое и прекрасное убежище. Но человек ускоряет шаги, и мне не удается ускользнуть. Он действительно оказывается гидом. В наших глазах настороженность, мы внимательно изучаем друг друга. За первыми вежливыми фразами кроется взаимная неприязнь. У меня – к надоедливому очередному гиду, у него – к временному предполагаемому хозяину. Но вот прозвучало хорошо знакомое слово «Москва», и наши отношения моментально меняются. «Мне многое надо у вас узнать и многое рассказать», – говорит он. Мы сидим на скамье у края скалы. Затем Чандра, так зовут гида, предлагает спуститься в рыбацкую деревню. Мы входим в деревню. Нас сразу окружают обитатели пальмовых хижин.

– Это товарищ из Москвы, – говорит Чандра.

Я чувствую дружеские пожатия сильных обветренных и огрубевших рук.

– Идемте ко мне в дом, – говорит один из рыбаков, – там прохладнее.

Мы входим в хижину. Она небольшая и очень чистая. Вся утварь лежит на полу единственной комнаты. Из угла поднимается женщина и складывает руки в приветственном «намасте». Рыбак что-то говорит женщине на малаялам. Женщина смеется, несмело подходит ко мне и произносит несколько фраз. Я не понимаю. Мне переводят: «Она сказала, что считает вас своей сестрой». Затем она снова скрывается в углу, приносит оттуда годовалого черноглазого мальчугана и протягивает его мне. Я беру малыша, но не знаю, что с ним делать. Его отец-рыбак улыбается и говорит: «Она хочет, чтобы вы его подержали. На счастье. Раньше считалось счастьем коснуться одежды святого. Ну, а моя жена, видно, думает иначе».

Я собираюсь ехать в Куилон. Для этого надо пойти на автобусную станцию и накануне заказать билет. Длинное приземистое здание станции находится недалеко от Главной улицы. На площади в ожидании автобуса сидят крестьяне. Тут же на земле свалены узлы, мешки, корзины. Уличные разносчики бойко торгуют мандаринами и содовой водой.

Я подхожу к окошку справочного бюро и спрашиваю, как заказать билет в Куилон. Небольшого роста клерк, одетый в форму служащего государственного транспорта, не поднимая головы от стола, бросает несколько отрывистых фраз. Сидящий рядом его товарищ с любопытством смотрит на меня.

– Вы из Европы? – интересуется он.

– Как вам сказать. Моя страна занимает часть Европы и часть Азии.

– Не может быть, – смеется он.

Тогда клерк поднимает голову от стола и пристально смотрит на меня.

– Это, – решительно заявляет он, – Советский Союз. Правильно?

– Совершенно верно, – говорю я.

– О!

– Что же вы там стоите, – спохватываются оба. – Идите сюда, к нам в комнату.

Я вхожу. Меня усаживают на стул и сразу же начинают расспрашивать. Постепенно комната заполняется народом. За билетом мне уже не надо идти. Его приносят сюда же, в справочное бюро. В комнате становится душно. Здесь я вижу и кондукторов, и водителей, и диспетчеров. Все они принадлежат к одному профсоюзу транспортников.

– Наш профсоюз, – говорят они, – очень сильный. Им руководят коммунисты.

– Мы поддерживаем наше правительство, – улыбаясь, замечает черноглазый юноша в фуражке кондуктора.

– Да и оно нас тоже, – слышу я полос из угла комнаты. – В последнее время наша заработная плата была повышена. И вообще сейчас стало легче. Но только кое-кому это не нравится.

– Против нас особенно выступает католическая церковь. Ведь большинство помещиков и бизнесменов – католики.

– Вы, наверно, читаете индийские газеты, но многие из них пишут неправду о Керале и нашем правительстве.

Я говорю, что читаю также «Нью эйдж» и «Нью Керала». Люди одобрительно смотрят на меня.

– Да, эти газеты дают действительную картину положения в штате.

– Что бы там ни писали, а народ поддерживает свое правительство.

– Вот только нам, конечно, сейчас трудно. И эти трудности чувствуются на каждом шагу.

В Индии много импортных товаров. Автомобили и радиоприемники, фотоаппараты и химикалии, карандаши и туалетная бумага, а также многое другое привозятся из-за границы. По непонятным причинам в Кералу эти товары поступают в очень ограниченных количествах или вовсе не поступают. Кто-то искусственно создает затруднения в штате. По этой же причине я не могу найти пленку для своего фотоаппарата. Ее нет в магазинах. На черном рынке пленка идет втридорога. Я хожу из одного фотомагазина в другой, из одной фотостудии в другую, И везде в ответ слышу короткое «нет». Мне уже не на чем фотографировать, а вокруг так много интересного...

Совершенно обессиленная от долгого и бесполезного хождения по жарким улицам Тривандрама, я забредаю в одну фотостудию и сажусь на стул. Я уже здесь была. Хозяин студии смотрит на меня с сочувствием.

– Не достали?

– Нет.

Ненужный фотоаппарат висит у меня на плече. Хозяин заинтересовался его маркой. Я снимаю фотоаппарат и протягиваю ему. На лице хозяина удивление.

– Я не видел еще такой марки. Что здесь написано?

– «Зоркий».

– Но это ведь не латинские буквы?

– Нет, русские.

– Постойте, значит, вы из Советского Союза?

– Значит, – отвечаю я.

– Что же вы мне раньше не сказали?

– Вы меня об этом не спрашивали.

– Мурти! – зовет он своего подручного. На пороге комнаты появляется юноша.

– Это товарищ из Советского Союза, – говорит ему хозяин. – Ей нужна пленка. Надо помочь.

Юноша улыбается. Вечером у меня уже была пленка.

В канун Нового года я бродила по городу. Мне было немного грустно, я вспоминала предновогоднюю веселую суету Москвы, и от этих мыслей не становилось легче. Получилось так, что я должна была встречать Новый год одна на другом конце земли. В самом Тривандраме ничто не говорило о наступлении Нового, 1959 года. Христиане провели свои торжества на рождественских праздниках, Новый год для индусов и мусульман еще не наступил. Вот мы и бродили, я и мои невеселые мысли, по чужому тропическому городу, и многие тысячи километров отделяли нас от Родины.

Вдруг меня кто-то окликнул. Я оглянулась и увидела долговязого парня в домотканом дхоти. Лицо его показалось мне хорошо знакомым, но где я его видела, я не помнила.

– Вы, возможно, меня и не помните, – начал парень, – я волонтер, обслуживал сессию Конгресса историков. Я студент университета. Еще во время сессии я хотел поговорить с вами, да был очень занят. А теперь мне повезло, я вас встретил. Вы куда-нибудь идете?

– Нет. Просто гуляю.

– Можно мне к вам присоединиться?

– Конечно.

Мы медленно пошли через весь город. Уже начинало смеркаться. Студента интересовало многое: характер нашей демократии, наши пятилетние планы, система образования. Он слушал внимательно и не перебивал.

– Да, – сказал он, – коммунисты в вашей стране сделали много. Мне бы очень хотелось поехать в Москву учиться.

Мы подошли, к небольшому индусскому храму на одной из окраинных улиц. Стоячая вода священного водоема у храма зацвела. У ступенек, спускавшихся к воде, лениво бродило несколько коров.

– Вы христианин или индус? – спросила я своего спутника. Он засмеялся.

– Я индус по происхождению. Но в бога не верю. Стало уже совсем темно, и на улицах зажглись фонари.

Их отсветы причудливо падали на широкие листья пальм, раскачиваемых теплым ветром.

– Хотите, я вас познакомлю с моей матерью и сестрами? Они будут вам очень рады.

Мы шли еще некоторое время, и наконец между пальмовыми стволами засветились окна небольшого одноэтажного домика.

– Мы пришли, – сказал волонтер.

У порога домика нас приветливо встретила пожилая женщина в синем сари. Через несколько минут в скромно обставленной комнате, служившей, очевидно, гостиной и столовой, оказалось пять миловидных девушек, очень похожих друг на друга.

– Это мои дочери и сестры этого мистера, – пожилая женщина шутливо кивнула в сторону студента.

Мы быстро перезнакомились и подружились. Три из сестер волонтера были студентками, две уже работали. Хозяйка дома тоже работала.

Вскоре к нам присоединились и соседи моих гостеприимных хозяев. Места всем не хватило, и некоторые уселись на корточках у порога. Одна из девушек доверительно мне сообщила:

– Вас хочет видеть наша бабушка.

В комнату вошла сухая согнутая старушка. Под седыми густыми бровями молодо поблескивали черные глаза. Она не знала английского, а я – малаялам. Мы объяснялись через внучек-переводчиц, но это не мешало нам хорошо понимать друг друга. Бабушка слышала о московском метро и хотела знать подробности. Все то, что я рассказывала, ее очень удивляло и иногда смешило. Мне кажется, не всему поверила эта мудрая старая женщина. Потом мы пили чай. Чай был крепкий и очень вкусный.

– А вы знаете, мы сахар в чай не кладем, – лукаво сощурившись, сказала самая младшая девушка.

– А почему же он сладкий?

– Скажет же! – иронически заметил ее брат. – Мы пьем, чай с гуром. Это особый вид тростникового сахара. Хотите посмотреть?

На столе появился коричневый кусок, напоминающий нашу помадку или постный сахар.

– Гур дешевле обычного сахара, – сказала хозяйка дома, – и в Керале он широко употребляется.

После чая мы опять много говорили о Керале, о Москве. Мои невеселые мысли потерялись где-то в пальмовом тупичке этой тихой улочки.

Часы уже перевалили за полночь, наступил Новый год, а меня все не хотели отпускать...

На следующее утро в мою комнату в общежитии университета постучали. На пороге стоял небольшого роста человек, из-под крутого лба серьезно смотрели умные глаза.

– Я – экономист. Преподаю здесь, в университете, – представился пришелец. – Мне бы хотелось с вами кое о чем поговорить.

Его интересовали вопросы преподавания экономики в СССР. Я рассказала ему все, что об этом знала.

– Мы, – сказал он,– обучаем студентов в основном экономике капитализма и очень мало касаемся вопросов экономического развития социалистических стран. Вы знаете, я хорошо знаю, что такое капитализм. Я долго жил за границей. Был в Америке, Англии и Франции. И надо вам сказать, я многое видел и о многом думал. В капитализм я не верю. Он порождает слишком острые конфликты и поэтому не приносит уверенности в завтрашнем дне. Но не думайте, что я марксист. Пока у меня нет оснований верить в социализм. Мне хочется самому все это увидеть и во всем разобраться. Хотя, – он немного замялся, – кое-что я уже видел, не социализм, конечно. Здесь у нас в штате мне приходится наблюдать дела людей, считающих социализм единственно верным путем. Это наши коммунисты. Мне кажется, кое-что, у них получается неплохо. На прошлых выборах я отдал свой голос за социалиста, а вот на следующих выборах я уже подумаю. Мне нравится в коммунистах то, что они ясно представляют себе свою цель и твердо знают, чего хотят. Это придает всему уверенность, а вот мне ее часто не хватает. Я увидела, как в глазах моего собеседника мелькнула затаенная тоска.

– Очень трудно выбрать правильный путь, – продолжал он, – но сделать это надо. Иначе вся жизнь будет бесполезной, а может быть, даже и вредной.

Это разочарование в капитализме, неверие в социализм и поиски новых путей я не раз встречала у некоторых индийских интеллигентов. Но в мыслях университетского преподавателя было нечто новое. И это новое отличало его от его собратьев, с которыми мне приходилось беседовать раньше.

 

КАТАКХАЛИ И КАЛАРИПЬЯТУ

Пламя светильника то поднимается вверх и ярко вспыхивает, то, отклоняясь в сторону, тускнеет. От светильника тянется голубоватый дымок. Одуряюще пахнет сандалом. Ритмичные звуки табла то становятся частыми и оглушающе громкими, то замирают как бы в отдалении. Вибрирующий высокий голос певца временами врывается в глухой ритм барабанных ударов. В колеблющемся свете пламени медленно, покачивая широкими яркими юбками, напоминающими европейский кринолин, движутся танцоры. Их причудливые и высокие головные уборы сверкают позолотой. Часть лба и щек актеров скрыты под полумасками, на остальной части лица плотным слоем лежит цветной грим: зеленый, красный, желтый. Грим превращает лица в своеобразную маску, на фоне которой глаза и брови живут какой-то своей отдельной жизнью. Так было сотни лет назад, так происходит и сейчас. На сцене идет своеобразный балет-пантомима – катакхали. Катакхали – один из четырех основных стилей индийского древнего танцевального искусства. Не очень подвижный, но удивительно выразительный танец всегда наполнен глубоким драматическим содержанием. Темы для пантомим обычно берутся из древних эпических сказаний «Махабхарата» и «Рамаяна».

Труппа показывает танцевальную драму «Встреча братьев». На возвышении, поджав под себя ногу, сидит в задумчивости легендарный Бхима, один из братьев царственного рода Пандавов. Изгнанный из своего царства вероломными двоюродными братьями Кауравами, он проводит дни в лесу вместе с верной женой Драупади. Тут же на сцене стоят музыканты. Двое взрослых мужчин и мальчик. Они аккомпанируют на табла, один из мужчин поет. В песне объясняются мысли и поступки героев, звучит их речь. На лице Бхимы зеленая маска-грим. Драупади стоит рядом – они разговаривают. Это язык жестов и мимики.

Драупади протягивает руки к Бхиме. Голос певца выводит: «О мой господин, посмотри, что я тебе принесла. Трудно найти цветок столь прелестный, как этот. О лотосоглазый, при взгляде на него мое сердце переполняется радостью. Если бы ты был так добр, у меня был бы не один такой цветок». Бхима вскакивает на ноги. Его брови и глаза выражают решимость. В голосе певца появляются нотки твердости: «О моя любимая, я принесу тебе эти цветы. Любой ценой я добуду их, даже если они растут на высоких вершинах гор или на небесах». В выразительных жестах и мимике Драупади сквозит радость. Ее желание будет выполнено. Но радость постепенно сменяется растерянностью и грустью. Табла звучит глухо, и ритм становится реже. Драупади овладевает тоска перед разлукой с мужем и беспокойство за опасный путь, который ему предстоит совершить. Голос певца становится мягче, плавно льются слова: «Скажи, мой господин, как ты пойдешь один? Кто будет сопровождать тебя в твоем путешествии? Кто будет утолять твой голод и жажду в пути? Кто тебе поможет?» Бхима ритмично движется по сцене. Каждый его шаг – резкий удар табла. Широко открытые глаза сверкают. Брови грозно сошлись у переносицы. Всем своим видом Бхима показывает, что он силен и ничего не боится. Он покидает жену и идет туда, откуда доносится запах прекрасного цветка.

Дорога Бхимы идет через лес. На сцене нет декораций. Но удивительное искусство актера заставляет зрителей ясно видеть воображаемый лес. Звуки табла становятся менее отчетливыми, и кажется, что это шумит ветер в густых кронах деревьев. Движения Бхимы создают представление о человеке, пробирающемся по узкой лесной тропе. Он внимательно наблюдает жизнь леса.

Вот из зарослей выскакивает пугливая лань. Несколько жестов и мимических движений – и актер в своей неуклюжей юбке становится удивительно похожим на молодое, грациозное животное. Грозный и сильный Бхима исчез, на сцене, поводя раздувшимися от бега боками, стоит прекрасная лань. Она тревожно вздрагивает при каждом шорохе и втягивает воздух ноздрями – нет ли поблизости опасности? Вдруг она настораживается и, сделав стремительный скачок, скрывается за деревьями. Вслед за ланью появляется дикий кабан. Голова его опущена, острое рыло вытянуто и раскачивается в такт шагам. Клыки роют землю. Перед кабаном появляется враг – питон. Я ясно вижу, как в траве извиваются кольца тела огромной змеи. Вот поднимается плоская голова питона со злыми холодными глазками. Кажется, что изо рта актера сейчас покажется раздвоенный змеиный язык. Питон неотрывно смотрит на свою жертву, приготовив сильное тело к броску. В поведении кабана – растерянность и обреченность, он не в силах сдвинуться с места. Бросок змеи – и кабан бьется в предсмертных судорогах. Но что это? Звуки табла нарастают, в них слышно грозное рычание. Это появляется лев. Сильное тело, царственная походка. Он на мгновение замирает перед полузадушенным кабаном, а затем резким прыжком бросается на животное и начинает рвать его. Питон, злобно шипя, уползает в чащу. Лев алчно урчит и продолжает расправляться со своей жертвой. На лице актера сквозь грим проступают капельки пота, он тяжело дышит, каждый его мускул крайне напряжен.

Музыканты каждый час сменяют друг друга. Жаркий воздух волнами окутывает сцену. От чадящего светильника першит в горле. Бхима шел через лес два настоящих, не условных часа. Небольшой перерыв, и начинается следующее действие драмы. Падает занавес, который держат в руках два человека. Перед зрителями в глубокой задумчивости сидит Хануман, вождь обезьяньего племени и старший брат Бхимы.

Как будто издалека доносится голос певца. Хануман думает о своем господине и друге, великом Раме. На лице актера – красно-коричневая маска-грим. На голове – шляпа с круглыми полями и высокой двухъярусной тульей, руки покрыты обезьяньей шкурой. Весь облик актера, даже его манера сидеть, напоминают обезьяну. Но есть что-то глубоко человеческое и даже трогательное в этой мудрой легендарной обезьяне. Табла звучат все громче и громче. Их звуки сливаются в один непрерывный грохот. Этот грохот символизирует сильный шум, доносящийся до Ханумана. Хануман вздрагивает. Он недоволен. Его брови быстро двигаются над маленькими глазами. В голосе певца раздражение и досада. «Откуда и почему этот громоподобный звук? Или это Индра – бог грома и молнии? Нет, не может быть. Индра уже сложил свои крылья». Хануман опять внимательно прислушивается. «А! Кто-то идет сюда. Но кто же? Он очень горд и силен. Царственные слоны в смятении ушли с его дороги. Львы трепещут от страха. Он быстро приближается». Хануман прижимает руки к груди. Слова песни наполняются радостью. «О! Мое сердце полнится странными чувствами родства. Я вижу, это мой брат Бхима!» Хануман останавливается и быстро решает: «Сначала я испытаю его силу, а потом откроюсь ему».

И вот царственный Хануман вдруг съеживается, руки беспомощно повисают, на лице появляется выражение страдания. Это уже не могучий вождь, а старая больная обезьяна. Он ложится на пути Бхимы. Каждый шаг появившегося Бхимы сопровождается громким ударом табла. Вот он, гордый и сильный. Сейчас он наступит на лежащую обезьяну. В голосе певца появляются нотки драматизма. Но гордый Бхима останавливается, голос певца надменно звучит: «Прочь с моего пути, ты, старая обезьяна! А то я отшвырну тебя и пойду дальше». Но обезьяна не в состоянии пошевелиться, ее глаза полузакрыты. Слабо и тихо льются слова певца: «Не сердись на меня. Слабый и старый, я живу здесь очень долго, а теперь не могу двигаться. Люди обычно здесь не ходят. Ты возбудишь недовольство богов. Иди с миром назад». Фигура и лицо Бхимы выражают возмущение, презрение и высокомерие. Глаза вращаются, брови угрожающе двигаются. «Даже если все люди и боги выступят против меня, я не испугаюсь. Знай, что я сын бога ветра. Кончай свою болтовню и уходи с дороги». На лице Ханумана появляются хитрые морщинки. Сейчас он – воплощение лукавства. «Если ты хочешь идти по этой дороге, – поет музыкант, – перепрыгни через меня». Бхима жестами и мимикой показывает свое несогласие. «Я не хочу этого делать. Ты принадлежишь к племени Ханумана, вождя обезьян и сына бога ветра. А он мой брат».

Хануман поднимает голову и внимательно смотрит на Бхиму. В его глазах просьба: «Ты говоришь о великом вожде обезьян. Я очень хочу послушать о нем». Гордые слова песни звучат в ответ: «Есть ли кто в этом мире, кто не знает Ханумана, сына бога ветра? Ханумана, поджегшего Ланку и спалившего дворец злого демона Равана? Я думаю, для тебя этого достаточно. Теперь вставай и дай мне пройти». Но Хануман не уступает дороги, и Бхима пытается сдвинуть его с места. Вдруг на лице Бхимы появляется удивление. Брови высоко подняты, жесты выражают растерянность. Он не в силах сдвинуть старую обезьяну с места. Удивление сменяется смущением. В словах певца – робость и стыд. «Послушай, кто ты? Варуна ты или Индра? Я уверен, ты не обычная обезьяна».

«Хануман – я!» – песня звучит торжественно и насмешливо. Грохочет табла. От былой надменности и гордости Бхимы не остается и следа. Он покорно складывает руки и молит брата о прощении. Хануман рассержен. Мелкими шажками он бегает вокруг младшего брата и отчитывает его. В каждом его выразительном движении сквозит беспокойство за Бхиму. Но вот Хануман наконец прощает Бхиму и затем удовлетворяет его просьбу: принять облик, в котором он перепрыгнул с материка на Цейлон, чтобы повидать жену Рамы Ситу, похищенную демоном Раваном. Хануман надувается и начинает увеличиваться в размерах. Движения актера настолько выразительны, что кажется, будто он действительно растет. Пораженный Бхима падает к ногам Ханумана. Последний приводит Бхиму в чувство и, дав ему несколько советов на дорогу, прощается с ним.

Сквозь одежду актеров проступают темные пятна пота. Музыканты усталыми пальцами отбивают последние такты на табла. Пламя светильника тускнеет. Натягивается занавес. Актеры спешат за кулисы. Представление, которое я видела, шло пять часов. Но это совсем немного. Есть драмы-пантомимы, которые тянутся по десять-двенадцать часов, а то и по нескольку дней. «Встречу братьев» давала знаменитая труппа – Керала Каламандалам. Это лучшая труппа катакхали в Индии.

Обычно драмы катакхали играют на открытом воздухе, на площадках перед древними храмами. Особенно красочными бывают представления в ночи религиозных индусских праздников. Современный стиль катакхали зародился в Керале. Своим предшественником он имеет древнюю культовую танцевальную драму, называвшуюся раманаттам, кришнанаттам и котху. Когда-то один из правителей Каликута писал и ставил драмы из жизни Кришны. Раджа Коттараккара, одного из княжеств Южной Кералы, попросил правителя прислать его труппу. Однако через несколько дней от правителя Каликута пришел высокомерный ответ. Он считал бесполезным присылать труппу ко дворцу раджи. По его мнению, жители Южной Кералы не могли оценить и понять высокие формы танцевального искусства. Оскорбленный раджа решил, что он не хуже каликутского правителя. Он написал пьесу из жизни Рамы и поставил ее. Не будучи хорошим знатоком древних традиций классического танца, раджа широко ввел в свою драму-пантомиму элементы народного танца. Представление прошло с большим успехом, и новый вид искусства привлек к себе внимание драматургов, меценатов и актеров Кералы. Было написано еще несколько пантомим на мифологические сюжеты. Новое танцевальное представление получило название «аттакатха» или «катакхали», иначе «рассказ-представление».

Искусство актеров катакхали очень сложное и трудное. Кропотливое обучение актера длится годы. Женщины обычно катакхали не танцуют. Их партии исполняют молодые мужчины. Овладение искусством пантомимы начинается с юношеских лет, а иногда и раньше. Будущий актер сначала вырабатывает выразительность и пластичность движений тела. Это достигается определенной системой физических упражнений и массажа. Затем начинается более сложная тренировка – развитие мимики лица. Лицо актера должно в совершенстве выражать настроения, или «бхава», такие, как любовь, жалость, удивление, презрение, ненависть, злость, страх. Для этого надо научиться владеть каждым лицевым мускулом. Танцор катакхали должен уметь описать взглядом глаз замкнутый круг, восьмерку или треугольник. Его глаза приучаются двигаться в двух разных направлениях. Он может одновременно выражать одной частью лица злобу, а другой – удовольствие. После отработки мимики танцора обучают языку жестов – «мудра». Жестов – 64. Тот, кто знает все значения «мудра», легко может понимать танец, не слушая сопровождающую пантомиму песню.

Грим-маска актера очень сложен и требует большого мастерства гримера. Обычно гримирующийся ложится на длинную низкую скамью, а гример мазками наносит на его лицо грим. Часто гримировка длится час-два.

Но вот грим наложен. Одеты традиционные костюмы, закреплены на головах высокие шапки-короны. Зажигается светильник, раздаются первые удары табла... Представление начинается. И то, что удивляет и поражает зрителя своей легкостью, непринужденностью и выразительностью, на самом деле является плодом долгого и тяжелого труда, результатом упорной тренировки, традиции которой бережно хранятся и передаются из поколения в поколение. И в этом, на мой взгляд, кроется секрет вечной молодости и постоянной творческой свежести одного из проникновенных и прекрасных искусств Индии – танца катакхали.

...Малаяли – народ воинов. С древних времен юношей обучали военному искусству. До сих пор среди народа сохранились традиции владения холодным оружием. Есть в Керале общество, где юноши совершенствуются в этом старинном искусстве, которое называется каларипьяту. Теперь оно имеет скорее спортивный характер. Мне довелось видеть выступление одной из таких трупп.

На сцене несколько пар хорошо сложенных, с прекрасно развитой мускулатурой юношей. Они в традиционных спортивных костюмах – шкура леопарда, закрепленная на одном плече и спускающаяся к коленям короткой юбочкой. Сначала вступает в единоборство пара, вооруженная всего лишь длинными палками. Противники демонстрируют приемы нападения и обороны. Их движения очень экономны и тщательно рассчитаны. В четких и точных выпадах нет ни суетливости, ни спешки. В их искусных руках обычная палка превращается в эффективное и маневренное оружие. Затем выступает следующая пара. У одного – короткий нож, у другого – длинная палка. Кажется, что преимущество на стороне последнего. Вот ему удается свалить противника с ног. Но рывок, острое лезвие мелькает как молния, и палка выбита из рук. Боец с ножом блестяще продемонстрировал древний прием малаяльской самозащиты.

Перед зрителями проходит еще несколько борющихся пар, с различным оружием. Пожалуй, самым интересным был последний поединок. Длинный кинжал и палка у одного и небольшой нож у другого. Зрители думают, что сопротивление юноши с ножом бесполезно. Но вооруженный ножом проявляет удивительную ловкость и смелость. Не проходит и пяти минут – палка летит на землю. Однако противник с кинжалом все еще очень опасен. Он держит почти безоружного противника на расстоянии, заставляет его применять только оборонительную тактику. Последний, прижатый к стене, не имеет возможности сделать и полушага вперед. Его дело почти проиграно. Вот уже длинный кинжал описал дугу над его головой. Но стальные мускулы собираются в комок. Стремительный бросок – и рука с кинжалом беспомощно опускается, парализованная железным захватом противника. Соотношение сил меняется. Обезоруженный партнер, имевший все преимущества в начале боя, переходит к пассивной обороне. Борьба продолжается еще долго. Оказывается, не так просто победить безоружного человека, знающего приемы каларипьяту, и ошиблись те, кто думал, что теперь победит вооруженный ножом противник. Ловким ударом нож уже выбит из рук. Бойцы оказываются в равных условиях. Победит более сильный и ловкий. Но они не уступают друг другу ни в силе, ни в ловкости. Борьба кончается вничью.

Каларипьяту напоминает самбо, но техника борьбы без оружия, пожалуй, более высокая.

 

ТАМ, ГДЕ ВСТРЕЧАЮТСЯ ТРИ МОРЯ

Мы едем на самую южную точку Индии – мыс Коморин. Ранним утром к университетскому общежитию подают три автобуса. На боковой стенке автобусов надпись «Государственный транспорт Кералы». Над надписью изображение герба штата: вписанный в овал слон с поднятым хоботом и две кокосовые пальмы. Участники Конгресса историков занимают свои места. Экскурсия организована для нас руководством Конгресса и правительством штата. Косые лучи поднимающегося солнца освещают город. Прохладно. Автобусы один за другим пересекают Тривандрам и выезжают на юго-восточную дорогу. По этой дороге до южной точки Индии – 45 миль. Раньше мыс Коморин и прилегающий к нему район, населенный тамилами, входил в состав княжества Траванкур-Кочин. Теперь это часть национального штата Мадрас. Дорога узкой лентой бежит мимо рисовых полей, небольших деревень, извилистых речек, зеркальных озер, зарослей кокосовых пальм. На горизонте виднеются синие горы и холмы. Иногда они подступают к самой дороге, но затем снова убегают к горизонту.

Наша первая остановка – в Падманабхапураме. Сейчас это небольшое поселение, в центре которого расположен бывший дворец правителей и махараджей Кералы. А раньше, до 1333 года, Падманабхапурам был столицей Траванкура. Вплотную к селению с востока притиснулись горы. Дворец и дворцовые пристройки обнесены каменной изгородью. Перед ними – небольшой храм. Здания дворца – вытянутые и приземистые, их двухскатные крыши покрыты черепицей. Небольшая центральная часть здания под двухъярусной крышей имеет три этажа. Дворец выстроен в национальном архитектурном стиле старой Кералы. Сейчас здесь помещается богатый исторический и археологический музей. В просторных сумрачных залах прохладно. Залы соединяются узкими переходами и галереями. Вдоль стен стоят скульптурные изображения богов, фрагменты украшений старинных храмов, каменные плиты с древними письменами. Стены одного из центральных залов покрыты фресковой росписью. Расписан буквально каждый дюйм. Перед глазами посетителей предстает в довольно полной форме история религии индусов.

Из мебели во дворце сохранилось немногое. В спальне с высоким потолком стоит кровать махараджи. Она сделана из ценных пород лекарственных деревьев.

Лабиринт комнат и переходов ведет во внутренний двор. Здесь был когда-то поросший лотосом пруд. Теперь вода спущена, и обнажилась каменная кладка стен. Сквозь покрытые зеленым мхом плиты пробивается трава. И только на самом дне в небольшой луже стоячей воды переплелись толстые стебли лотоса. Терпкий запах сырости и гнили стоит над заброшенным водоемом.

...И снова наши автобусы поднимают дорожную пыль. Она серым облаком садится на изумрудную зелень рисовых полей, покрывает листья бегущих по обочине деревьев. Но вот впереди показался купол храма. Это Сучиндрам. Машины сворачивают на узкий проселок. Мы проезжаем мимо одноэтажных домиков с красными черепичными крышами, мимо крытых пальмовыми листьями хижин. Узкая улица, идущая к храму, заполнена живописной толпой. Храм в Сучиндраме – один из древних и почитаемых. Сюда все время стекаются паломники. Наши автобусы окружают нищие. Здесь старики, дети, женщины, мужчины. Вся эта разношерстная толпа кормится подаяниями паломников. Но вот что-то отвлекло их внимание, они бегут от автобусов к храму. Из храма выходит вереница людей, на головах у них медные подносы с рисом. Это – храмовые слуги. Нищие бросаются к ним. Начинается раздача «святой» пищи. Каждый нищий получает горсточку риса. Рис съедается тут же. У входа в храм стоят несколько жрецов. Они полуобнажены, на жирных, лоснящихся шеях висят сандаловые четки. Лбы украшены кастовыми знаками. То здесь, то там среди толпы паломников и нищих мелькают оранжевые косынки ученых-пандитов. В храм чужеземцев не пускают. Даже индийцы в европейских костюмах не могут туда войти. Часть делегатов Конгресса снимает рубашки и, оставшись в одних дхоти, идет в храм на поклонение.

Перед храмом высится странное сооружение, поставленное на огромные деревянные колеса диаметром в полтора человеческих роста. Это – священная колесница, в которую впрягаются сотни людей в дни индусских праздников. В далекие времена исступленные фанатики бросались под колеса и гибли. Такая смерть считалась «святой» и вызывала зависть в сердцах менее решительных приверженцев индуизма. Теперь настала другая пора, и под колеса уже никто не бросается. Но колесница еще служит главным украшением религиозных торжеств. Ее нижняя часть покрыта резным орнаментом, на фоне которого красуются раскрашенные изображения богов. Тонкие деревянные колонны колесницы венчает трехъярусная, сделанная из жердей крыша. Высота колесницы – не меньше трехэтажного дома. Наш автобус в сравнении с ней казался красивой заводной игрушкой.

Неподалеку от Сучиндрама, в небольшом городке, мы остановились на обед. Этот городишко был похож на десятки таких же в штате. Одноэтажные дома, узкие пыльные улицы, тесные лавчонки, торгующие всякой снедью, фруктами и мелочью. По улицам бродят коровы, медленно тянутся крестьянские повозки, запряженные быками. В тени кокосовых пальм сидят на корточках мирно разговаривающие обыватели. Бронзовые босые ребятишки играют на камнях мостовой. На берегу мелкой мутной речки женщины стирают белье. На главной улице города дома чуть повыше, чем везде. Здесь разместились добротные приземистые особняки местных богачей, кинотеатр с обшарпанными стенами и яркой рекламой, несколько захудалых магазинчиков, торгующих индийскими тканями и европейскими залежалыми товарами, местная почта, конторы ростовщиков и, наконец, двухэтажное здание городского отеля. Правда, слово «отель» мало подходит к этому заведению. Это скорее заурядная деревенская гостиница или харчевня.

В отеле для нас заказан обед. Мы поднимаемся по узкой лестнице наверх. Довольно большая, но неопрятная комната уставлена длинными столами. Сюда же выходят некрашеные, потемневшие от времени двери дешевых номеров. Постояльцев в гостинице много. Сейчас декабрь – сезон для туристов и паломников. «Но в летние месяцы, – жалуется хозяин, – отель почти не приносит дохода».

Около столов, густо засиженных мухами, суетятся слуги. Их трое. Пожилой мужчина с тонкими, как жерди, ногами, в домотканой рубахе и с белой чалмой на голове, и два босоногих мальчугана, лет по тринадцать-четырнадцать. Они раскладывают листья бананов и моют в видавшем виды ведре медные стаканы. Банановые листья и медные стаканы – основная сервировка брахманского вегетарианского стола. Вскоре на листьях появляются белые горки отварного риса. Рядом ставятся в медных мисках проперченное кислое молоко и острые овощные соусы. Мы можем приступать к обеду. Ни ложек, ни вилок не полагается. Правда, есть руками я привыкла и даже нахожу, что это не так уж неудобно. Но здесь, мне кажется, не мешало иметь хотя бы ложку. Однако моих индийских коллег это не смущает. Они льют кислое молоко и соусы в рис, размешивают все руками и таким же способом отправляют пищу в рот. Я очень хочу есть и тоже следую их примеру. От острых подливок в горле разгорается настоящее пламя. Я заливаю его мутной теплой водой из неотмытого медного стакана. Напротив меня за столом сидит советник посольства ГДР в Индии Крюгер. На его лице замешательство. «Я никогда не ел руками», – тихо сообщает он мне. Но выхода нет, и Крюгер несмело двумя пальцами берет горстку риса. Я подозреваю, что он так и не поел как следует и остался голодным.

От городка, где мы обедали, до цели нашего путешествия осталось проехать совсем немного. Дует свежий ветер, чувствуется близость океана. Дорога круто сворачивает в сторону, и мы въезжаем в небольшой поселок. Это и есть мыс Коморин. Внизу перед поселком тянется прибрежная полоса, и под яркими лучами солнца голубеет беспредельная океанская ширь. Белые дома под красными черепичными крышами уступами лепятся друг к другу. Во всем облике поселка есть что-то напоминающее испанскую или португальскую деревню. Сходство усугубляется высоким католическим собором, построенным в готическом стиле. Его ослепительно белая громада господствует над домами и песчаным побережьем, поросшим кокосовыми пальмами. С востока улицы поселка вплотную примыкают к рыбацкой деревне.

Здесь, у небольшого пространства южной оконечности Индии, сходятся три моря. Прямо перед мысом расстилается Индийский океан, на западе он незаметно переходит в Аравийское море, на востоке – в Бенгальский залив. Ранним утром на мысе Коморин солнце поднимается из Бенгальского залива, в полдень оно стоит над Индийским океаном и вечером садится в Аравийское море.

К нашим автобусам подбегает шумная толпа гидов и уличных продавцов. Нам предлагают показать достопримечательности, просят купить открытки и альбомы с видами мыса, приобрести ожерелья и четки из мелких ракушек.

В корзинах у продавцов переливаются всеми цветами радуги крупные океанские раковины и кораллы. На некоторых раковинах искусно выгравированы рисунки с морем и кокосовыми пальмами, изображения храмов. А на одной из таких раковин я увидела эмблему коммунистической партии – серп и молот – и под ней надпись: «Да здравствует Коммунистическая партия Индии!»

Коморин – это европеизированное искаженное слово древнего имени мыса – Кумари. Сведения об этом месте содержатся еще в Пуранах [1]. В них рассказывается, что когда-то, в далекие времена, в Индии правил император Бхарата. Его владения простирались от самой южной оконечности Индостана до подножия Гималаев. У Бхараты было восемь сыновей и дочь, прекрасная Кумари. Отец разделил свою империю на девять частей. Самая южная область досталась Кумари и называлась Кумари Наду. Кумари оказалась способной и великодушной правительницей. В течение многих лет ее царствования народ жил счастливо, а страна процветала. Согласно преданию, Парасурама, один из земных воплощений бога Вишну, воздвиг статую Кумари на мысе и тем самым положил начало культу Деви Кумари. В более поздний период здесь был сооружен индусский храм, считающийся одним из священных мест страны. Храм стоит на самом краю индийской земли, и океанские волны разбиваются о его каменное подножие.

От бело-оранжевых полосатых стен храма прямо к воде спускается вырубленная в скале лестница. Здесь, у самого берега, против поднимающихся из океана скал Свами Вивекананды, устроены купальни. Вода у подножия храма Деви Кумари считается святой и способной «смыть» все грехи человека. Говорят, что океанские волны с особенной охотой и рвением принимают на себя грехи правоверных индусов, которые совершили предварительное омовение в Ганге или в священном водоеме Папавинасим, расположенном позади храма. Когда я спустилась к побережью, в священной воде стояло несколько одетых в дхоти «грешников». Они набирали солоноватую морскую воду в сложенные ладони и лили ее себе на головы. На их лицах было выражение сосредоточенности и умиротворения. Еще бы! Ведь они выйдут на берег совершенно «чистыми». В конце концов «священная» вода – вещь весьма полезная в обиходе индуса.

Неподалеку от этого места, со стороны Аравийского моря высится храм в честь Ганди. Он выстроен недавно. Со стороны Индийского океана берег облицован каменным парапетом, который имеет небольшую протяженность. Дальше, за парапетом, тянется открытый песчаный берег – владения рыбаков. Здесь, под пальмами, среди сохнущих долбленых лодок возятся люди. Это – рыбаки-тамилы. На них узкие набедренные повязки или дхоти. Черные, по большей части вьющиеся волосы ничем не прикрыты. Рыбацкий поселок, поднимающийся в гору, довольно большой. На его улицах и в проходах между приземистыми домиками и хижинами лежат лодки, весла, свернутые паруса. Перед домами сушатся натянутые на жерди и изгороди сети. Около некоторых из них сидят женщины и чинят дыры, прорванные острыми рыбьими зубами, осколками камней, отточенными краями раковин. Сюда доносится приглушенный шум океанского прибоя. Предвечерний теплый ветер раскачивает кроны кокосовых пальм. Остро пахнет рыбой, гниющими моллюсками, морской водой.

Около домов, в узких переулках, много, босоногих, а иногда совсем голых ребятишек. Мое появление – целое событие для них. Сначала за мной следует небольшая группа самых смелых мальчишек. Они с любопытством рассматривают мою одежду и особенно цвет кожи, так непохожий на их собственный. Постепенно толпа сопровождающих мальчишек и девчонок растет. Их, наверно, набралось не меньше сотни. Тем, кто оказался сзади, ничего не видно, и они нажимают на идущих впереди. Я останавливаюсь, и передо мной оказывается пятилетний мальчуган с округлившимися от любопытства и страха черными глазами. Я делаю шаг к нему, но он с ревом бросается в толпу. Ребята смеются и знаками показывают, что мои глаза – их светлый цвет для них непривычен – напугали малыша. У меня в кармане завалялась конфета, и я протягиваю ее ревущему мальчугану. Он несмело берет и кладет ее в рот. На лице его удивление и недоумение. Я догадываюсь, что это первая конфета в его жизни. Затем недоумение сменяется удовольствием, и малыш смеется. Но, кажется, я поступила неосторожно. Со всех сторон ко мне тянутся руки. Все хотят тоже попробовать. Я стараюсь объяснить, что у меня нет больше конфет, мне не верят, и поднимается невообразимый шум. Я отчетливо понимаю, что попала в «переплет». Но шум привлекает взрослых рыбаков, они подходят к нам. Ребята объясняют им, что произошло. Взрослые смеются и быстро разгоняют детвору. У рыбаков мужественные открытые лица и приветливые глаза. Они стараются разговориться со мной. Но, очевидно, это бесполезно. Я не знаю тамильского языка, а рыбаки не знают ни хинди, ни английского. Мы стоим друг перед другом совершенно беспомощные. Переходим на жесты. Но вдруг быстроглазый паренек лет шестнадцати, смышленый и живой, протягивает ко мне руки и спрашивает:

– Америка?

Я отрицательно качаю головой.

– Англия? Тот же жест.

На лице рыбака недоумение. И немой вопрос: «Ну кто же?»

– Советский Союз, – говорю я.

Лица рыбаков остаются бесстрастными. Ясно, что меня не понимают. Возможно, они и не знают, что есть такая страна.

– Москва, – делаю я последнюю попытку.

– О, Москва! – повторяет сразу несколько человек.

– Спутник! – произносит один из них и показывает в небо.

– Спутник! Спутник! – повторяют голоса, и ко мне тянутся натруженные смуглые руки. Мы обмениваемся рукопожатиями. Потом меня провожают. «Москва!» – кричат рыбаки на прощание.

Все, кто приезжает на мыс Коморин, смотрят восход и заход солнца. Мы были не лучше и не хуже других. Но время нашей экскурсии позволило нам наблюдать только заход. Через песчаные дюны, поросшие тонкими деревьями с мелкой листвой, мы отправляемся пешком с берега Бенгальского залива мимо Индийского океана на берег Аравийского моря. «Путешествие» занимает меньше часа. Мы стоим на высокой дюне, и я вижу, как туристы, экскурсанты и паломники группами тянутся к западной части мыса. Солнце стоит уже низко над горизонтом. Ничто не нарушает вечернюю тишину, даже не слышно людских голосов. И только мерно звучат мягкие удары морского прибоя. Зеленые оперения кокосовых пальм четко выделяются на фоне застывшей беспредельной глади Аравийского моря. Солнце быстро опускается к горизонту. Где-то там у его линии застыли легкие очертания облаков. Кажется, что они совсем не движутся. Лучи заходящего солнца окрасили их в розовые тона. Далекий золотой шар солнца медленно уходит за океан. Узкая полоска неба над морем становится красной, а край облаков вспыхивает золотистым цветом. Но вот исчез край солнца, и море окутывает сиреневатая дымка. Она надвигается на берег. Прибрежные скалы, дюны и деревья в ее неверном свете приобретают причудливые очертания. На землю опускаются короткие тропические сумерки. Скоро станет совсем темно. Все спешат покинуть берег. Мы тоже направляемся к своим автобусам. Быстро темнеет, машины включают фары. Снова в путь. Дует прохладный ночной ветер, шумят кроны придорожных деревьев, пронзительно кричат ночные птицы. Три моря тяжело, со вздохами ворочаются где-то внизу. Им, наверно, очень тесно здесь, у небольшого мыса, на краю земли...


[1] Пураны ― памятники древнеиндийской литературы на санскрите.

 

Печать E-mail

Если заметили ошибку, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter
Просмотров: 501