«МЫ РАЗВОДИМ ОГОНЬ, ТЫ УХОДИШЬ ИЗ ЭТОГО МИРА»

В мае 1964 года умер старый Матцод из Муллиманда. Я познакомилась с ним еще в мой первый приезд в Нилгири. Матцоду было тогда 75 лет. И вот теперь Мутикен и Нельдоди принесли мне эту печальную весть.

– Собирайся, – сказали они. – Сегодня будет погребальная церемония. Люди рода Мельгарш уже пошли провожать его в далекий путь.

…Мы поднимались в гору, на вершине которой был расположен Муллиманд. Вдруг Мутикен и Нельдоди горестно запричитали: «О-о-о! О-о-о!» С другой стороны горы донеслось такое же «О-о-о!». Я увидела группу тода, направлявшуюся в Муллиманд. Эти группы стекались отовсюду, и горестный крик «О-о-о!» стоял над горами. У входа в манд нас встретил Нарикен. По его лицу и бороде текли слезы.

– Иди, амма, попрощайся с Матцодом. Он часто тебя вспоминал.

– Я ведь не тода, Нарикен. Разве мне можно?

– Тебе можно, – присоединились к нему Мутикен и Нельдоди.

Мы подошли к хижине Матцода. На ее передней стене висело новое путукхули, два зонтика, полотенце и еще что-то, чего я не могла разглядеть. Это были дорожные вещи Матцода. С ними он отправится в страну мертвых Аманодр. В темной хижине на суфе лежал Матцод. На лбу у него была монета, ожерелье из монет украшало грудь, ноги были связаны черной тесьмой. На противоположной суфе и на полу сидели плачущие родственники.

– О-о-о! – причитали они.

Желающих проникнуть в хижину было много, и мы выбрались с Нельдоди на свежий воздух. Неподалеку от хижины стоял жрец в традиционном черном одеянии.

– Ты звонил сегодня в колокол? – крикнул ему Нельдоди.

– Я звонил на рассвете. Его родственники в Аманодре уже знают и готовятся к встрече.

– Это очень важно, – повернулся ко мне Нельдоди. – Плохо, когда человек приходит в Аманодр, а его никто не встречает. Но жрец звонил, и родственники Матцода слышали погребальный колокол.

На пригорке несколько тода мастерили носилки. Они связывали свежеоструганные ветви деревьев корой. Внизу мирно паслось стадо буйволов. Два из них сегодня будут принесены в жертву и отправятся с Матцодом в страну мертвых.

В Аманодре тода живут так же, как и на земле, поэтому и там им нужны буйволы. В небольшой ложбине за мандом складывали нарубленные ветви дерева «кешь» для кремационного костра. Каждый род имеет свое место для кремации. Отдельно для мужчин и отдельно для женщин.

Шесть тода встали в круг и прокричали «Хэ-о, хэ-о!». Начались погребальные песня и танец. Мелодия песни была отрывистой, но в ней чувствовался своеобразный печальный ритм:

У тебя на лбу лежит монета,

Твои ноги связаны черной тесьмой.

Путукхули с красивой вышивкой

покрывает твое тело.

Лучшие серьги рода у тебя в ушах.

«Кейвели» [1] лежит на твоей груди.

Мы влили молоко тебе в рот.

Мы смазали рога жертвенных буйволиц.

Уже готовы для тебя носилки.

Мужчины манда сыплют землю на тебя.

А слезы наши текут, не прекращаясь.

Кешь-дерево срубили мы.

Мы разводим огонь, ты уходишь из этого мира.

Ты уходишь в страну Аманодр.

Тем временем Матцода вынесли из хижины и положили рядом с храмом. Принесли листья дерева «какут» и, набрав в них молока священной буйволицы, трижды влили его в рот умершему. К Матцоду по очереди подходили мужчины и бросали на него землю. Два раза в сторону, один раз на тело. Видимо, тода не всегда сжигали своих покойников, а когда-то хоронили. К жрецу подвели двух упиравшихся буйволиц. Их рога были смазаны маслом. Тода плотным кольцом окружили жреца и буйволиц. Взмах топора на длинной ручке, и сильное крупное животное, пораженное в темя, рухнуло на передние ноги и беспомощно завалилось на бок. Жрец подошел ко второй буйволице. Тода заплакали и запричитали, пожалуй, еще горестнее и громче, чем они это делали над Матцодом. Мертвую руку Матцода положили на рога принесенных в жертву животных. Мужчины опускались на одно колено и, касаясь лбами буйволиц, а потом друг друга, неутешно и громко плакали. Из убитых буйволиц одна была священной, другая – простой. Женщинам разрешается оплакивать только простую, мужчины оплакивали священную. Матцода положили на носилки и понесли к месту кремации. Было душно. По небу ползли низкие лиловые тучи. Матцода положили рядом с дровами, и женщины зашили в его путукхули еду. Вблизи в двух корзинах стоял рис. До Аманодра далеко, и Матцод должен есть в дороге. Завертелись палочки, голубоватый дымок поднялся кверху, вспыхнуло пламя. Покойника трижды пронесли над пламенем, сняли украшения и опустили его на кремационный костер. Туда же бросили и погребальный шест, воздвигнутый рядом. Пламя охватило путукхули, зонтики, которые лежали на мертвом, и взвилось кверху. Матцод начал свой путь в Аманодр…

А над теми, кто остался в этом мире, разразился страшный ливень. Вокруг гремело и сверкало. Это там, в небе, дрались две буйволицы: Можум и Пожум. Когда они сталкиваются лбами, гремит гром. А из их рогов сыплются искры. Искры – это молнии…

Путь в страну мертвых Аманодр долгий. Он длится несколько месяцев, а иногда несколько лет, от церемонии «насе кеду», или «мягкая, зеленая смерть», которую я видела в Муллиманде, до «бара кеду», что значит «сухая смерть». «Бара кеду» называют иногда «марвайнолкедр» – «день, вновь погребальный». Перед кремацией у умершего выстригают прядь волос, а после сожжения трупа забирают череп. Эти реликвии хранит старшая женщина рода до того, когда наступит «день, вновь погребальный». Если вы попадете в главный манд какого-нибудь рода, то обязательно в полукилометре от него обнаружите три интересных сооружения: «азарам», «кедрарш» и ритуальный загон для буйволов. Впервые все это я увидела в Мутанадманде. «Азарам» представляет собой возвышение, обнесенное кольцом неотесанных камней полуметровой высоты. Сам «азарам» не более шести метров в диаметре. В центре его растет дерево, а рядом лежит череп принесенной когда-то в жертву буйволицы. В таком «азараме» обычно сжигают останки во время второй погребальной. Неподалеку в хижине «кедрарш» – «доме мертвых» хранят в ночь перед кремацией череп и локон, завернутые в путукхули. Ритуальный загон играет не последнюю роль во время этой своеобразной церемонии.

«Бара кеду» длится обычно два-три дня. В первый день буйволов, предназначенных для жертвоприношения, помещают в ритуальный загон. Перед этим их держат голодными три дня. Полудикие животные окончательно звереют и, ворвавшись за ограду загона, начинают там метаться, взрывают копытами землю и стараются сокрушить рогами камни ограды. Самые сильные и ловкие юноши и мужчины сбрасывают путукхули и остаются в одних коротких туниках. Вооруженные длинными, похожими на копья, палками с утолщениями на конце, они прыгают в загон и начинают дразнить разъяренных буйволов. Эта своеобразная коррида продолжается в течение нескольких часов. Буйволы, пригнув к земле рога, бросаются на своих обидчиков, и те защищаются палками. Каждое ловкое движение и удачный удар зрители встречают возгласами одобрения. Действительно, требуется большое бесстрашие и сила, чтобы лавировать между буйволиными рогами, стараясь не попасть под копыта беснующихся от голода и ударов животных. Это не всем удается. Нередко в первый день из загона выносят раненых, а иногда и убитых буйволами людей. Испанские матадоры работают в более безопасных условиях.

Когда животные и люди обессилевают, начинается траурная тризна, длящаяся до захода солнца. В полдень следующего дня церемония возобновляется. И снова тода начинают единоборство с буйволами. Затем у загона помещают завернутый в путукхули череп и локон умершего. Жрецы топорами убивают жертвенных буйволов. Их кладут рядом с останками, и весь род оплакивает буйволов и умершего. Главный ритуал церемонии – «азарамкедр» («смерть в азараме») совершается перед рассветом. Завернутые в путукхули люди бесшумно, как тени, под покровом ночи собираются у «азарама». Родственники покойного кладут в «азарам» кости умершего, несколько бамбуковых сосудов с зерном, одежду, лук, три стрелы с железными наконечниками, большие ножи-секачи, топор – все, что необходимо человеку в этой и той жизни. И огонь последнего погребального костра, разгоняя темноту ночи, освещает коленопреклоненных плачущих людей. Но вот огонь постепенно сникает, и в «азараме» остается кучка горячего пепла и искореженные огнем лезвия ножей и наконечники стрел. Все это бережно собирается и опускается в ямку около выхода из «азарама». Над ямой водружается камень. Смолкают плач и рыдания, воцаряется мертвая тишина. Когда над горами начинает рдеть полоска зари, фигура тода, похожая на призрак в этой предрассветной мгле, входит в «азарам». Человек держит над головой глиняный горшок. Он разбивает его и осколки оставляет около камней. В полном безмолвии люди рода умершего по очереди подходят к камню над ямой и касаются его лбом. Это последняя дань умершему. Каждый выполнивший этот ритуал бесшумно исчезает, как и появился. Предрассветный туман поглощает одну фигуру за другой. Первые лучи восходящего солнца освещают безлюдную рощу и пустынный «азарам». И кажется, что здесь никого не было и никто не совершал ночью таинственного ритуала. Ритуала, который знаменует завершение пути умершего в страну предков…

А теперь послушайте вот это: «На вершине Мукуртхи собираются души. „Сухая погребальная“ разорвала все нити, связывающие их с этим миром. С пика бедняги озирают простор, где пасутся счастливые стада, бросают последний взгляд на селение, откуда из-за деревьев поднимается дым, долго смотрят на любимые хижины, перед которыми прыгают, бегают и веселятся телята, собаки и дети. Солнце садится, дробясь в золотистом великолепии запада. Вслед за ним несутся души. Они с пика погружаются в бездну, мечутся в головокружительной глубине до тех пор, пока облака тумана не приостанавливают их падения. Они поднимаются снова в широкий простор воздуха, плывут среди воздушных волн, врезаются в солнечные лучи, касаются белых и розовых облаков, клубящихся островами по воздушному океану, достигают звезд и исчезают в сиреневом тумане» [2]. Картина впечатляющая, не правда ли? Нарисовал ее Реклю. Следует отдать дань его великолепной фантазии. А впрочем, может быть, он и видел это своими глазами? Как говорят, каждый видит, что может. Почему бы христианину Реклю не увидеть души умерших, взмывающие к звездам? Что касается тода, то, как известно, они не христиане и не подозревают, что можно увидеть такое. И поэтому не видят. Их воображение еще не достигло звездных вершин, и их мертвые спокойно, пешком, отдыхая в прохладных рощах, бредут, никуда не взлетая, в страну Аманодр.


[1] Традиционное серебряное украшение, которое вешают на рога жертвенному буйволу, а затем кладут на грудь покойнику. Перед кремацией «кейвели» снимают.

[2] Е. Rес1us, Primitive folk. Todas, стр. 211.

 

ПечатьE-mail

Если заметили ошибку, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter