III
ДЖУНГЛИ ТРАВАНКУРА

1. Экспедиция «Викинг»

На этот раз экспедиция располагала своей машиной. Откуда машина? Это целая история. Осенью 1971 года я получила в Мадрасе письмо от господина Кришнана. Он интересовался моим здоровьем, успехами в труде и спрашивал, не забыла ли я еще Вайнад и его, господина Кришнана. В конце письма он писал: «Я теперь знаю, что если и есть дело на земле, которым стоит заниматься, то это этнография. Помогая вам в Вайнаде, я понял, как интересно работать с племенами и сколько неожиданных открытий таит в себе такая работа. Не думаете ли вы, что нам стоит организовать экспедицию? Куда направится наша экспедиция, решайте сами. Я готов принять любые ваши условия».

Я прочла письмо и задумалась. Легко сказать – организовать экспедицию. У меня нет для этого ни денег, ни транспорта. И куда направить экспедицию? Однако через час я была уже убеждена, что экспедицию организовать необходимо. Просто жизненно необходимо.

В джунглях Траванкура (Южная Керала) обитало очень интересное племя – каникары. Каникары принадлежали все к той же большой группе индийских австралоидов, и, чем больше я думала о них, тем привлекательнее они становились. На следующий день я поняла: уехать из Индии, не повидав этих симпатичных каникаров, просто невозможно. И я написала господину Кришнану, что согласна на экспедицию с ним, что эта экспедиция должна непременно отправиться к каникарам и что лучшее для этого время года – ноябрь месяц. Я также написала, что не знаю, как организовать эту экспедицию. Я не знала, но господин Кришнан знал. Через неделю пришло от него письмо. В письме был изложен план. Он был предельно прост. В нем в качестве главных действующих лиц фигурировало Мадрасское представительство Союза советских обществ дружбы и культурной связи с зарубежными странами и правительство Кералы во главе с главным министром. Всего‑навсего. И не более того.

Надо сказать, что план господина Кришнана мне понравился. Поэтому я села писать письмо главному министру штата Керала. В письме я объяснила суть дела, рассказала о задуманной экспедиции и господине Кришнане. Мой непосредственный начальник вице‑консул Виктор Николаевич Яблоновский сопроводил мое письмо своим. На официальном бланке вице‑консул принес главному министру заверения в совершеннейшем к нему почтении и выразил надежду, что он внимательно отнесется к моему письму. Главный министр действительно внимательно отнесся к письму. Ответил он коротко: «Приезжайте. Поможем».

Господин Кришнан ликовал у себя в Вайнаде. А я у себя в Мадрасе уложила фотоаппарат, пленки и записные книжки. Все остальное значения не имело.

В Тривандраме на вокзале меня встретил господин Кришнан, который вместо приветствия прокричал:

– Ура! Мы победили!

В этот же день был решен основной вопрос – транспортный. В нашем распоряжении оказался мини‑автобус под названием «Викинг». Господин Кришнан обошел его вокруг, похлопал по серому боку и сказал:

– «Викинг» – это даже символично. Давайте назовем нашу экспедицию «Викинг», – неожиданно предложил он. – Ведь была французская экспедиция «Тортуга» («Черепаха»). А наша будет «Викинг». Идет?

– Идет, – сказала я. – Только у нас флага нет.

– Ладно, – махнул рукой господин Кришнан. – Обойдемся без флага.

– Обойдемся без флага, – согласилась я.

И наш «Викинг» запылил по улицам Тривандрама, держа путь на восток, туда, где над прибрежной полосой тянулись синие хребты Западных Гхат и где в джунглях прятались поселки не известного еще нам племени каникаров.

«Викинг» прошел сотни миль по горным дорогам и перевалам, по колдобистым проселочным трактам. Когда он застревал, мы дружно толкали его, и он, натужно ревя, продолжал свой путь. К концу нашей экспедиции «Викинг» покрылся плотным несмываемым слоем рыжей пыли тропического краснозема. Мы – тоже. Иногда наш «Викинг» отдыхал. Даже у него был предел возможностей. «Викинг» не мог идти по узким лесным тропинкам. По ним ходили мы сами. Такое передвижение оказалось медленнее, и поэтому на нашем счету были только десятки миль, а не сотни, как у «Викинга».

Пока «Викинг» отдыхал, а мы ходили по джунглям, наш шофер Гопал занимался очень полезным делом. Он называл его профилактикой. Смысл профилактики состоял в том, чтобы к нашему возвращению «разрегулировать» в двигателе все, что возможно. Гопалу это блестяще удавалось. Когда мы возвращались, то заставали Гопала неизменно дремлющим в тени «Викинга». По его смущенной улыбке, которая не покидала Гопала даже во сне, и по его рукам, измазанным машинным маслом, мы понимали, что произведен очередной сеанс профилактики. И с тем же успехом. Тогда мы поднимали Гопала, лезли втроем в радиатор и, переругиваясь, дергали подряд за все рычаги и крутили все гайки. Наконец находился какой‑то единственный рычаг или гайка, от которой наш «Викинг» неожиданно заводился и ехал дальше. На очередном привале повторялось то же самое. Мы привыкли к «профилактике» Гопала, как к стихийному бедствию, как привыкают к ливню, землетрясению или урагану, и относились к ней философски.

– Се ля ви, – вздыхал покорно господин Кришнан.

– А се Гопал, – соглашалась я с ним.

При этих словах Гопал начинал как‑то нервно суетиться. Потом он признался мне:

– Я думал, что вы меня ругаете нехорошими международными словами самого высокого класса.

«Викинг» выдержал все: и разбитые дороги, и Гопала, и нас, и даже «нехорошие международные слова…». Весь наш намеченный маршрут по лесному и горному округу Тривандрам мы выполнили. И вдряд ли смогли бы это сделать, если бы не наш «Викинг». К нему мы стал относиться как к главному члену экспедиции. Тем более что она носила его имя.

Мы побывали у каникаров лесных долин, мы жили среди горных каникаров. Племя разбросано по всему Тривандрамскому округу. И первые поселки каникаров мы встретили уже через пятьдесят километров, после того как покинули столицу штата. Окруженные банановыми и пальмовыми рощами, полями тапиоки, эти поселки были своеобразными форпостами на подступах к племени. А дальше тянулись горы, покрытые джунглями, и в этих джунглях, как и тысячи лет назад, обитало древнее племя каникаров. О них и пойдет дальше речь.

 

2. Семь женщин и бог Шива

Что было с самого начала? Откуда появились каникары? Такие вопросы ставят в тупик старейшин многих племен, но только не каникаров. У них на это есть свои ответы. Вот послушайте, как все было.

С самого начала был бог. Великий бог. Единственно, что забыли каникары, – как звали этого бога. Времена, в которые жил Великий бог, были довольно скучные. Во‑первых, Великий бог был один. Один‑одинешенек. Ему не с кем было даже перекинуться словом. Во‑вторых, ему не на чем было остановить глаз. Ибо тогда не существовало ни земли, ни солнца, ни луны, ни звезд. Не было даже неба. И тогда Великий бог задумался. Он прекрасно понимал, что жить так дальше нельзя. Необходимо было что‑то сделать. Да, чуть не забыла. Вокруг было много воды. На чем она держалась? Неважно. Главное – она была. И вот тогда Великий бог попробовал свои силы. «Что можно создать в воде?» – задал он себе вопрос. Ну конечно, лотос. И он создал лотос. Огромный, удивительный лотос. Верхняя часть лепестков лотоса играла и переливалась всеми оттенками голубого. Книзу голубой цвет постепенно угасал, и появлялась такая гамма разнообразных цветов, что даже у Великого бога при взгляде на этот чудесный лотос начинала кружиться голова. «И это хорошо», – сказал Великий бог (сказал так, как говорили все боги, занятые в творении мира). Он долго любовался лотосом и восхищался своими способностями. И верхняя часть лепестков вдруг стала напоминать ему что‑то знакомое. Но что именно, он долго не мог вспомнить. Наконец он ударил себя по лбу и воскликнул: «Господи, как это я сразу не догадался? Ведь верхняя часть лепестков похожа на небо. А вот нижняя… Нижняя часть похожа на землю. Только она может дать такое множество цветов». Так возникла перспектива дальнейшего творчества.

Великий бог создал насекомое для выполнения чисто технической задачи – надо было отделить верхнюю часть лотоса от нижней. Насекомое, его имя тоже забыли, успешно справилось с этим. Как только работа была кончена, Великий бог взмахнул рукой. И тогда голубые лепестки стали небом, а разноцветные – землей. Великий бог облегченно вздохнул. Теперь было на что смотреть. Но чем больше смотрел он на небо и землю, тем острее испытывал чувство какой‑то неудовлетворенности. Сначала он не мог понять, в чем дело. Но потом все же сообразил. Небо было пустым и однообразным, а земля мертвой. И даже насекомое, которое аккуратно выполнило свое задание, уползло и забилось под камень. Насекомое было разочаровано и обижено, потому что Великий бог не сказал ему даже спасибо. И хотя богам принято прощать такие вещи, насекомому почему‑то не хотелось этого делать.

Смотря на небо и землю, Великий бог все яснее сознавал, что им чего‑то не хватает. Он размышлял приблизительно так: если есть небо, то на нем должны быть солнце, луна и разноцветные звезды. А на моем небе их нет, вот в чем беда. И Великий бог принялся без устали трудиться. На небе появились золотое солнце, серебряная луна и драгоценные камни звезд. Великий бог остался доволен тем, как он украсил небо. Теперь было на что смотреть. Потом он принялся за землю. Он создал тысячи животных, тысячи птиц и тысячи насекомых. И ко всему вышепоименованному он добавил тридцать три тысячи богов и сорок две тысячи риши – мудрецов обоего пола. Теперь можно было и переброситься кое с кем словцом.

Жизнь Великого бога переменилась к лучшему. На него снизошли божья благодать и спокойствие. И настолько Великий бог самоуспокоился, что совсем забыл о людях. Богов и мудрецов создал, а людей нет. Но мудрецы‑риши выручили Великого бога. Они взяли на себя ответственность за появление людей. А в данном конкретном случае – за появление каникаров. Наличие обоих полов среди риши позволило им создать первых людей самым естественным путем, не прибегая к глине и заклинаниям.

Самым первым каникаром, чьи отец и мать были риши, оказалась женщина по имени Айравили. От нее пошло племя каникаров. Айравили жила так давно, что это позволило каникарам считать ее богиней. Каникары поселились в густых джунглях. Занимались охотой, собирали в лесу мед, ягоды, коренья и лекарственные травы. Джунгли кормили их. Жрецы и пророки каникаров научились лечить болезни травами и заклинаниями. И слава о каникарах как первоклассных лекарях дошла до всех племен. Но эта же слава принесла каникарам и немало неприятностей.

Вот что случилось однажды. Занемог бог Вишну. Он метался в жару, бредил и звал отца с матерью, которых у него никогда и не было. Бог Шива зашел навестить больного Вишну и, видя тяжелое его состояние, очень встревожился. Такого еще с богами не случалось, и поэтому Шива растерялся и не знал, что делать. Он созвал на совет все тридцать три тысячи богов. Боги шумели и скандалили три дня, но никто из них не мог предложить самого верного способа лечения. А Вишну становилось все хуже. Шива очень разозлился на богов.

– Замолчите! – закричал он и топнул ногой так, что гром сорвался с неба. – Если вы сами ничего не знаете, то скажите хоть, кто знает, как лечить эту болезнь.

Все тридцать три тысячи поутихли. Тогда один скромный молодой бог, который все время тихо сидел в углу, робко поднял руку.

– Можно мне? – заикаясь, спросил он.

– Говори, но по существу, – приказал Шива.

– Я слышал, – мучительно краснея, начал бог, – что есть племя каникаров, которое знает секрет лечения этой болезни.

– Я пойду к каникарам сам, – сказал Шива. – Посылать вас бестолку. Вы ни о чем никогда не можете договориться.

Обиженные боги стали молча расходиться. А Шива отправился в джунгли и вскоре нашел каникаров. Он объяснил им суть дела. Но что тут поднялось! Каникары стали кричать, спорить и драться. Каждому хотелось вылечить бога Вишну.

– Слушайте! – загремел на них разгневанный Шива. – Люди вы или боги?

– Люди, люди! – закричали каникары.

– Тогда я не вижу разницы между вами и богами, – возмутился Шива. – Вы себя так же безобразно ведете, как и боги.

Но разница все‑таки была. Окрик Шивы подействовал на богов, но не произвел впечатления на людей. Они продолжали ссориться. Никакие уговоры не помогали. И тогда Шива решил показать, что он все‑таки бог, за ослушание которому наказывают. И показал. Все дравшиеся каникары вдруг упали замертво. В живых осталось только семь женщин, которые в драке не участвовали. Шива в первую минуту даже оторопел от такого своего могущества. Когда он пришел в себя, то подошел к женщинам и спросил:

– Что теперь будем делать? Кто же вылечит Вишну? Я загубил все племя, – с раскаянием сказал бог.

Женщины пожали плечами и ничего не ответили.

– Ладно, – сказал Шива, успокаиваясь. – Что‑нибудь придумаем.

И придумал. Он подбросил женщинам золотое кольцо. Каждая из них его примерила. И каждая из них понесла. Так Шива вышел из положения. Семь женщин родили детей и стали праматерями племени каникаров. Когда дети выросли, женщины обучили их искусству врачевания. И предупредили детей, чтобы никто из них никогда не дрался с другим за право лечить кого бы то ни было. Но пока дети росли и обучались, Вишну продолжал болеть. Шива ничем не мог помочь ему. Он только приходил к Вишну, садился рядом и иногда давал ему воду. Вишну болел по‑божески. Это люди не болеют долго, потому что жизнь их коротка. А у Вишну было в запасе бессмертие. Поэтому он мог себе позволить проболеть два человеческих поколения.

Наконец Шива вновь наведался к каникарам, сам выбрал среди них лекарей и привел их к ложу обессиленного Вишну. Каникары прекрасно справились со своей работой. Через три дня Вишну повеселел, а на четвертый даже стал гулять на воздухе. И дело пошло на поправку.

Но беды самих каникаров на этом не кончились. В те отдаленные времена жил мудрец Агастья. Тот самый Агастья, который, по сведениям знаменитого эпоса «Рамаяна», воевал против ракшасов, подарил волшебный лук знаменитому герою Раме, жил отшельником в лесах и между делом занимался врачеванием. Последнее обстоятельство объясняло довольно сложные и противоречивые отношения, возникшие между каникарами и Агастьей. С Агастьей у племени было несколько столкновений. Великий бог даровал каникарам лук и стрелу. Стрела была такая сильная и прочная, что, когда она попадала в дерево, все листья с дерева опадали. Каникары очень гордились этим луком и стрелой и берегли их. Но однажды Агастья, бродя по лесу, увидел, как каникары стреляют из этого лука. И Агастье стало страшно. «Все‑таки, – подумал он, – в них есть кровь ракшасов, моих закоренелых врагов. И оставлять в их руках такое сильное оружие было бы неблагоразумно».

Агастья был великим мудрецом, а, как известно, пути мудрости бывают сложными и неожиданными. Агастья почему‑то не посягнул на лук и стрелу, которые его так напугали. Он решил волновавшую его проблему проще. Он уничтожил племя каникаров и, успокоенный, продолжал прогулку по лесу. Но уничтожил он их очень мудро. Каникары просто исчезли, как будто растворились в воздухе. Как будто их никогда и не было. Но Великий Бог знал, что каникары были. Он очень удивился, когда не обнаружил их в том лесу, где он любил за ними наблюдать. Каникары очень нравились Великому богу.

– Что за наваждение! – воскликнул Великий бог. – Еще неделю назад здесь было целое племя, а теперь ни одного человека.

И Великий бог стал обшаривать лес. На одной из тропинок он повстречал Агастью. По одному только виду мудреца Великий бог понял, что Агастья имеет какое‑то отношение к случившемуся. Великий бог не стал тратить слов попусту. Он прямо спросил Агастью:

– Твоих рук дело?

Агастья скромно потупился, ожидая похвалы. И тут Великий бог взорвался.

– Ты смеешься, что ли, надо мной? – гремел он. – Сколько раз можно уничтожать одно и то же племя? Только наладишь с ними отношения, а их раз – и нету! То Шива, то ты! Перестанете вы мне морочить голову или нет? Сейчас же верни их обратно! Знать ничего не хочу!

И Великий бог, круто повернувшись, зашагал по тропинке прочь от мудреца. Агастья просто не ожидал такого. Ноги у него подкосились, и он сел в траву. Он не помнил, долго ли он так сидел. Солнце уже клонилось к закату, а мудрец все не мог придумать, как вернуть каникаров обратно. Наступила ночь, и Агастья развел костер.

Языки пламени плясали у него перед глазами, и порой ему казалось, что это пляшут каникары.

– Ну что ж, – сказал Агастья. – Поколдуем с огнем. Все равно надо с чего‑то начинать.

И он стал читать над огнем заклинания. Он их читал, он их пел и даже приплясывал. Но огонь как будто смеялся над ним. Прошло полночи, и Агастья устал. «Прочту последнее заклинание, – сказал он, – а потом попробую что‑нибудь другое». И последнее заклинание оказалось самым сильным. Языки пламени поднялись высоко, почти к самым звездам. И в этих языках вновь заплясали каникары. Теперь они были совсем как настоящие. И вот первый каникар выпрыгнул из огня, за ним второй, третий. И вскоре все племя собралось вокруг веселого костра.

– Уф! – сказал Агастья и вытер пот со своего высокого лба.

Он был очень рад, что эксперимент принес желаемый результат. И радость сделала добрым его сердце. Взамен лука и стрелы, которые были безвозвратно утеряны во время этих бурных событий, Агастья подарил каникарам лук‑пращу и железную кокору, издававшую скрипучие звуки. Он научил каникаров под кокору читать заклинания и даже пригласил некоторых из них к себе в ученики.

И вот ученики‑каникары присоединились к ученикам‑браминам Агастьи. Брамины были этим очень не довольны. Они знали, что каникары хорошие лекари и способные ученики. Они завидовали каникарам и не хотели, что бы те постигли мудрость Агастьи в лечении. Да и сам Агастья уже раскаивался в своем опрометчивом решении. «Каникар брамину не товарищ, – размышлял он. – Брамины – люди достойные, принадлежат к высокой касте. А каникары – низкое племя, полуракшасы. И зачем я с ними связался?» Однако расправиться с каникарами так, как он сделал в прошлый раз, Агастья боялся. Ему не хотелось вновь обсуждать этот вопрос с Великим богом. Но Агастья был все‑таки мудрецом, и он нашел выход.

В один прекрасный день он стал жаловаться на недомогание. Ученики собрались вокруг больного учителя, и Агастья велел приготовить целебное масло для него. Брамины и каникары приготовили такое масло. Но Агастья выздоровел от браминского масла. А каникарам сказал, что они лгуны и никогда не умели лечить. И никогда не смогут лечить, потому что только брамины в состоянии постигнуть тайны врачевания. Ученики‑каникары сидели, низко опустив головы, и слушали мудреца. Они знали, что тот говорит неправду, но не смели ему возразить. А брамины злорадно смеялись и тоже называли их лгунами. Потомки этих браминов продолжают и сейчас считать каникаров лгунами и не признают их лекарского искусства. Вот как отомстил Агастья каникарам.

Но каникары обошлись и без Агастьи. Ничего хорошего, кроме неприятностей, они от этого мудреца не видели. Они продолжали, как и другие племена, жить в джунглях и заниматься своим делом. И племя разрасталось. Каникары спустились с гор в лесистые долины. Но и в горах оставалось немало их. Потом настали иные времена. В джунгли пришли люди с мечами, стали забирать землю, а каникаров пытались превратить в рабов. Каникары уходили в глубь леса, но люди с мечами настигали их и там. Появились правители‑раджи, и самым могущественным среди них был махараджа Траванкура. В те времена горные каникары назывались «кодукани», или «короли леса», а те, кто жил в долине, назывались «надукани», или «долинные каникары». Но и «кодукани» и «надукани» были единым племенем. А когда племя большое и единое, то и подчинить его трудно.

Махараджа Траванкура был хитер, как лиса. Он послал своих людей к кодукани, и те стали говорить им, что кодукани и надукани – разные племена. Они принесли серебряный браслет вождю кодукани от махараджи и сказали, что отныне вождь горных каникаров равен махарадже. Но за это равенство они потребовали признать долинных каникаров «низкими» и недостойными горных. Так хитрый раджа разделил племя и заставил тех и других служить ему. С тех пор нет свадеб между кодукани и надукани. Горцы не прикасаются к пище, которая готовится в хижинах долинных каникаров, ибо пища эта «нечистая». Так, разбив и ослабив племя, махараджа превратил и «высоких» и «низких» в своих слуг. Горные каникары добывали для махараджи и его приближенных тигровые шкуры, бивни слонов, собирали мед и ценный кардамон. А долинные каникары стали обрабатывать поля махараджи и помещиков. И те и другие должны были беспрекословно подчиняться своим правителям и хозяевам.

Но вожди горных каникаров очень гордились своим браслетом и стали поступать как настоящие раджи. Вот одному такому гордецу и обязан своим появлением лесной бог, или лесной дух Вадакапей.

Есть неподалеку от озера Нейяр большая гора. Эта гора покрыта густым лесом. И так много было птиц в этом лесу, что вся окрестность так и называлась Килиянур – «птичье место». В лесу на горе жили не только птицы. Здесь стояли и поселки каникаров. И был у каникаров вождь Улавадичен. Он считал себя самым главным после махараджи Траванкура и жестоко обращался со своими соплеменниками. Улавадичен настолько возгордился, что не захотел жить в обычной деревне каникаров. Он спустился с горы и здесь, у ее подножия, построил себе каменный дом. Он говорил, что теперь у него дом, как у махараджи Траванкура. И по примеру махараджи даже завел в своем доме слуг – покорных и преданных слуг из числа своих соплеменников. Власть вождя в Килиянуре была безгранична. И вот однажды сто каникаров решили пойти охотиться на слонов. Но для такой охоты требовалось разрешение. Сто каникаров собрали совет. Уж очень не хотелось им просить это разрешение у своенравного вождя, и они отправили гонца к самому махарадже. Махараджа выдал им такое разрешение. Но Улавадичен не знал об этом. Сто каникаров отправились в лес и вырыли сто ям для слонов. Слуги донесли вождю. Улавадичен вызвал сто каникаров и спросил:

– Кто разрешил вам рыть ямы для слонов и охотиться на них?

– Махараджа, – ответили каникары.

– Для вас махараджа я! – закричал Улавадичен. – И я не разрешал вам охоты!

Сто каникаров стояли покорно и не знали, что ответить. А в сердце Улавадичена уже зрела месть. Он решил показать каникарам, кто в Килиянуре махараджа.

– Сегодня ночью, – приказал он каникарам, – вы возьмете факелы и отправитесь к своим ямам.

Сто каникаров покорно выполнили приказ. Они не подозревали, что каждого из них ждет страшная смерть. Улавадичен отправился тоже в лес. Он был сильный и ловкий. Пожалуй, самый сильный и ловкий среди каникаров. И вождь столкнул сто каникаров в сто ям, вырытых для слонов. Каникары громко кричали умирая. И казалось, кричит весь лес. Но никто не мог прийти им на помощь. Потому что все боялись сильного и мстительного Улавадичена. Так все сто каникаров и умерли, а убийца спокойно отправился в свой каменный дом у подножия горы.

Сто каникаров умерли, но никто не выполнил над ними погребального ритуала. Поэтому их духи стали метаться в лесу и беспокоить остальных. И вот однажды все эти духи умерших каникаров слетелись на поляну и решили отправиться к махарадже и рассказать ему о злодеяниях Улавадичена. Сказано – сделано. Все сто духов явились махарадже во сне и рассказали обо всем. Махараджа быстро собрался и поехал в Килиянур. Но его беспокоила не судьба ста убитых каникаров. Махараджа не мог простить Улавадичену, что тот посчитал себя равным ему, махарадже Траванкура.

Со всей свитой махараджа подъехал к дому Улавадичена. Тот выбежал навстречу, но не стал валиться под копыта коня махараджи. И махараджа сразу отметил это про себя. Он понял, что Улавадичен считает себя равным ему, махарадже Траванкура. Значит, духи умерших ему сказали правильно.

– Собирайся! – приказал он Улавадичену. – Пойдем в лес.

Улавадичен беспокойно засуетился, почуяв неладное. Но ослушаться не посмел. И вот они идут с махараджей по лесу. От одной слоновой ямы к другой.

– Считай! – приказывает махараджа. – Считай убитых тобой каникаров.

Улавадичен понял, в чем дело, но было уже поздно. И он стал считать: раз, два, три… И наконец сто.

– Правильно, – сказал махараджа. – И духов было сто.

Улавадичен теперь не мог смотреть в лицо махарадже и повернулся к нему спиной.

– Сто один, – сказал махараджа и вытер окровавленное лезвие кинжала о траву.

Так появился сто первый дух в джунглях, где жили каникары. И этот сто первый был, конечно, особенным. Это был дух сильного человека и вождя. И просто так считать его сто первым казалось неприличным. Жрецы племени каникаров присвоили ему звание лесного духа, или бога, и назвали Вадакапеем. Вадакапей‑Улавадичен получил то, что хотел. В мире духов над ним не был властен даже махараджа Траванкура. А вожди каникаров хоть и продолжали носить серебряный браслет махараджи, но стали весьма осторожными в выводах о собственном положении.

В Килиянуре на проселочной дороге, у подножия той лесистой горы, стоит небольшое святилище. Павильончик не более полутора метров длины, крытый пальмовым листьями. В павильончике лежит камень. Это Вадакапей – лесной бог. Чуть в стороне от дороги – развалившийся фундамент из сырцовых кирпичей. Говорят, здесь когда‑то был дом Улавадичена. И еще говорят, что каждый вторник и каждую пятницу в лесу видно мелькание факелов и слышны крики умирающих каникаров. И стонет и плачет лесной дух Вадакапей…

…Давно уже махараджа Траванкура не правит каникарами. Раджей и махарадж в Индии нет. Но остались помещики. И они продолжают вытеснять каникаров с их земель, превращают их в плантационных кули и своих слуг. Заставляют их принимать чужие обычаи и чужую веру. Торговцы с жадно ищущими глазами появляются в поселках. Отовсюду можно ждать беды. Кто знает, в чьем образе она придет? Ночного вора, вывозящего урожай с поля каникара? Жирного ростовщика, забирающго последний горшок из дома? Землемера, отрезающего очередной участок джунглей?

Но если все время сидеть и ждать беды, то кто же будет работать? И каникары продолжают делать свое дело. Они идут в джунгли собирать лекарственные травы и коренья, ставить ловушки на зверей. Идут на реку ловить рыбу. Трудятся на маленьких клочках полей, расчищенных под тапиоку. Они знают, что с ними было. Они знают, что есть сейчас. Они не знают только, что с ним будет.

 

3. Как убили оленя

– А теперь, – сказал Апокани, теребя пышный ус, – пойдем в Зад.

– Куда? – не поняла я.

– В Зад. Чего же мы стоим? Идем.

– Да, но… – начала я.

– А! – догадался Апокани. – Ты не знаешь, как туда идти? Смотри. – Он указал на склон. – Видишь эту бамбуковую рощу? Там тропинка. Пойдем по ней прямо, а потом…

Я стояла, все еще ничего не понимая.

Но теперь я уже знаю, что имел в виду Апокани. Зад (я пишу это слово с большой буквы), или «мен», – один из славных и достопочтенных родов каникаров. И ходить туда не позорно. Даже, наоборот, очень почетно. Потом мне стало известно, что у тех же каникаров есть род с еще более неприличным названием. Но вы, конечно, спросите: в чем дело? Что за странные названия родов? А дело вот в чем.

Легенда рассказывает, что очень давно, когда только появились каникары, у них совсем не было родов. Все было: и земля, и джунгли, и реки, и много дичи, и съедобные коренья, а родов не было. Тогда еще не родился бог Шива, и Агастья не бродил по лесам. Известно, что оба пришли к каникарам позже. Обо всем позаботился Великий бог, даже о луке и стреле. А вот о родах забыл. И поэтому у каникаров был большой беспорядок. Ведь если нет родов, то нельзя понять, на ком можно жениться, а на ком нет. И мужчины и женщины все перепутали. Сын женился на матери, дочь выходила замуж за отца, не говоря уже о братьях и сестрах. Дети от этих браков рождались слабыми и часто болели, но никто не мог понять, отчего это происходит. И вот однажды каникары отправились на охоту. В тот день они долго бродили по джунглям, но им ничего не попадалось. И только к вечеру они выследили оленя. Очень крупного оленя. Они долго его гнали. И когда олень обессилел, сразу много стрел впилось в его бока. Олень мертвым рухнул на траву.

Каникары принесли оленя домой и стали его делить. Одному досталась голова – «мутт», другому «каи» – нога, третьему «мен» – зад, четвертому «курувана» – спина, пятому просто кусочки мяса – «периман», шестому «манготи» – почки, седьмому «тумбара» – наиболее неприличная часть, восьмому «веллак» – сердце, девятому – каникары забыли что. Десятый прибежал позже всех, и ему достались только муравьи «ирумбият», которые ползали в траве, где лежал олень. И когда каждый получил свою порцию, одна мудрая женщина сказала:

– Пусть будут отныне роды. Род мы назовем иллом, и добавим к нему названия тех частей оленя, которые получили наши охотники.

Так и возникли первые десять родов: Мут иллом, Каи иллом, Мен иллом и т. д. И главой каждого рода стала женщина, мать. Потому что дети знали всегда мать, а отцов они часто и не помнили. Поэтому дети всегда принадлежали к роду матери. Они и до сих пор к нему принадлежат. И тогда же каникары решили, что браков внутри рода не будет. И наложили табу на такой брак. Ибо в роду все были близкими родственниками и произошли от одной матери.

После этого дела у каникаров пошли лучше. Дети стали здоровыми и сильными, и дети детей сохраняли это здоровье и силу.

Прошло много лет, и каникары даже забыли о тех временах, когда был большой беспорядок. Теперь никто и не помышлял жениться на женщине своего рода или выходить замуж за мужчину того же рода. Так они прожили долго, и не было ссор, и не было скандалов в своем роду. Племя размножалось и росло. Появлялись новые роды. И для их названий уже не хватало частей оленьего тела.

Новые роды стали называть по имени гор и мест. Появились илломы Паламала, Таламала, Перумала. Число родов росло, и получалось так, что родственники оказывались в разных родах. И снова люди стали путаться. Никто уже не знал, из какого рода можно брать жен, а из какого мужей. Тогда пришли два мудрых старейшины. Одного звали Иллампалли Мутан, другого – Тирувампалли Мутан. Они долго думали и судили и наконец решили разделить все роды на две части (ученые назвали впоследствии эти части фратриями). Старейшины назвали одну часть Аннантамби, что значит «братья», а другую часть – Мачамби, что значит «братья жен». И в Аннантамби и в Мачамби они включили определенное количество родов и сказали:

– Люди! С этого дня вы будете брать себе жен только из другой части. И мужей тоже из другой части. Роды Аннантамби между собой сочетаться браком не могут! Роды Мачамби – тоже. Каждый род Аннантамби будет иметь соответствующий род в Мачамби, откуда будет брать жен и мужей. Например, род Мутт (голова) будет иметь жен и мужей только из рода Мен.

И старейшины назначили по два таких рода. И каждый из этих родов принадлежал к разным частям оленьего тела. Так каникары живут и до сих пор. В Мачамби у них одиннадцать родов, а в Аннантамби – девять. Два рода этой последней группы где‑то затерялись. Но каникары все‑таки выходят из положения. Мудрые женщины хранят родовые традиции и всегда знают, как разрешить тот или иной сложный вопрос. Кроме женщин о роде заботятся родовые божества. Надо сказать, что эти божества не всегда были богинями и богами. Когда‑то очень давно они жили как обычные мужчины и женщины. Но от них пошли многие илломы каникаров. И каникары до сих пор им очень за это благодарны и оказывают все почести. В Таламалаи илломе таким божеством, например, является Перумилани Мутан, в Мутт илломе – Аддокатту Саву, в Каи илломе – Параивалия Мутан. Всех и не перечислишь. Да, наверно, и не надо. Главное, что эти божества исправно несут свою службу.

Вот так и случается. Идут люди на охоту, убивают оленя и даже не подозревают, сколько интересных перемен внесет это событие в жизнь родного племени.

 

4. Нараянанкани – вождь

Нараянанкани – вождь. Вождь не всего племени каникаров, а только деревни Куннатукаль. Деревня стоит в лесистой долине. Сразу за деревней начинаются поля тапиоки. Поле Нараянанкани самое большое – пять акров. А хижина самая добротная. Так положено вождю. Деревня Куннатукаль принадлежит долинным каникарам. Нараянанкани – человек средних лет с острой бородкой, похожей на эспаньолку, с немигающим взглядом глубоко посаженных глаз и громким властным голосом. Несмотря на такую внушительную внешность, за ухом у вождя кокетливо торчит красный тропический цветок. Это в какой‑то мере смягчает суровость облика Нараянанкани. Что еще отличает вождя от остальных соплеменников? У Нараянанкани есть рубашка. Рубашка появилась давно, и вождь с нею не расстается. Из‑за этой нежной привязанности владельца рубашка истончала, кое‑где появились дырки, а нитки на швах истлели. Но это не смущает вождя. Зато у него есть рубашка, как у важного чиновника или лавочника, чья лавка стоит на лесном тракте в десяти милях от Куннатукаля. Кроме рубашки, хижины, тапиокового поля и красного цветка у Нараянанкани есть жена, двое детей, две козы, две циновки, топор и пять глиняных горшков.

А что же знает вождь? Многое. Вот послушайте. Он знает благоприятное и неблагоприятное расположение звезд. А звезды, как утверждают каникары, влияют на судьбу каждого человека, на урожай, на охоту и даже на хорошее настроение. Нараянанкани знает заклинания. На каждого духа свое заклинание. Знает лекарственные травы и умеет ими лечить. Но лекарственные травы – эта еще не все в медицине вождя. Он знает, какой дух овладел больным, добрый или злой. И как поступить в том или другом случае. У вождя есть камушки. Он раскладывает их и безошибочно определяет личные качества духа, вселившегося в больного. В большинстве случаев это бывают злые духи. Добрые только по недоразумению вселяются в больных. Он знает, когда сеять тапиоку, когда ее убирать, когда идти на охоту, когда приносить жертвы богам. Короче говоря, нет ни одного вопроса в жизни каникаров, в котором бы вождь не проявил своей компетентности. А что умеет Нараянанкани? Прежде всего, и это самое главное, он умеет управлять. Вернее, правит своей деревней, своим родом, своим племенем. Судьбе и звездам было угодно, чтобы он стал вождем только одной деревни. Но Нараянанкани способен и на большее. В этом никто не сомневается. Сам он – тоже.

Вождем Нараянанкани стал несколько лет назад, когда умер его дядя, брат матери. Пост вождя у каникаров наследственный и передается по женской линии. Поэтому род никогда не теряет этого поста. Больше всего вождей оказалось в Муттилломе, то есть в роду Головы. Голова и есть голова. Ей и положено управлять. Нараянанкани принадлежит Мутт иллому.

В каждой деревне у вождя есть помощник. Кроме вождя и его помощника в деревне есть жрец (плати). Все трое составляют совет деревни. Все трое заправляют в ней делами. Но центральной фигурой в совете остается вождь. В Куннатукале на данный период исторического развития помощника вождя не оказалось. Поэтому Нараянанкани и вождь, и сам себе помощник. Если бы в деревне не было жреца, Нараянанкани исполнял бы и его функции. Так нередко у каникаров случается. Но в Куннатукале светская и духовная власть существуют отдельно. Отдельно – это только формально. В действительности духовная власть в лице жреца Куттанкани полностью подчинена светской. Почему? – спросите вы. Все зависит от личных качеств светской и духовной власти. В Куннатукале эта светская власть оказалась сильной по характеру. А духовная власть – слабая, склонная к компромиссам и даже подхалимству. И поэтому духовная власть заискивающе смотрит в немигающие глаза светской и поддакивает каждому ее слову.

Светская власть, подавив духовную, чувствует себя уверенной и сильной. Настолько уверенной и сильной, что каждое воскресенье вершит суд и расправу у своей хижины. В этот день Нараянанкани‑вождь садится на циновку у своего порога и громко зовет Куттанкани‑жреца. Жрец, маленький, сухощавый, с бегающим взглядом неспокойных глаз, немедленно является на зов и садится уже не на циновку, а в почтительном отдалении. Этим самым он подчеркивает свою полную зависимость от светской власти.

У каждого суда должны быть свои принципы, или, вернее, право, на основе которого данный суд вершится. У Нараянанкани эти принципы есть. Они покоятся на бесценном опыте предыдущих вождей, на племенной традиции и, наконец, на примере правления махараджи Траваканкура. Последний давно уже не у власти, но вожди долинных каникаров еще долго будут подражать ему. Смешение всех принципов в мудрой голове Нараянанкани приносит иногда самые неожиданные результаты. За оскорбление вождь наказывает поркой. Этот вид наказания широко практиковался при дворе махараджи. По причине отсутствия помощника экзекутором назначается жрец. Духовная власть выполняет это почетное поручение с большой неохотой. Сначала жрец долго ворчит себе что‑то под нос, потом кряхтя поднимается и отправляется в ближайшие заросли за розгой. Виновник покорно ждет возвращения экзекутора. Жрец появляется не скоро. У него оказывается много дел в зарослях. Он успевает накопать кореньев, собрать несколько горстей диких ягод и пугнуть зарвавшегося духа. В результате жрец забывает, зачем, собственно, он отправился в ближайшие заросли, и появляется без розги. Но при виде томящегося виновника духовная власть немедленно вспоминает о своих обязанностях и с криком «подожди!» вновь удаляется в те же ближайшие заросли. Наконец розга принесена. Жрец с глубокой грустью взирает на нее и на оскорбителя. Но немигающий взгляд Нараянанкани действует на него, как удав на кролика.

– Ложись, – печально говорит Куттанкани осужденному.

Тот покорно выполняет распоряжение. Жрец взмахивает розгой. Раз, два, три…

– Ой, больно! Ты с ума сошел? – вскрикивает осужденный.

– Извини, – смущается жрец. – Я увлекся.

– Увлекся… – ворчит оскорбитель. – Ты пори, а не делай больно. Тебе велели только пороть.

– Хорошо, хорошо, – соглашается жрец и поднимает розгу.

Потом он бросает розгу и снова садится рядом с Нараянанкани. Тот в это время штрафует лгунов. Штраф от десяти до двадцати рупий, но можно внести медом, ягодами и тапиокой. Лгунов в деревне оказывается почему‑то очень много. Я была всегда уверена, что каникары – очень правдивое племя. Но у Нараянанкани на этот счет собственная точка зрения. Чем больше будет лгунов в племени каникаров, тем больше денег, тапиоки и меда окажется у вождя. Прямо пропорциональная зависимость этих двух моментов решает вопрос не в пользу правдивости каникаров. Не сумевшие оправдаться лгуны обреченно стоят перед вождем. Однако Нараянанкани непреклонен.

Лгунов сменяет изменник – молодой парень, обманувший свою жену. Этот случай подлежит самому пристальному рассмотрению. Но теперь Нараянанкани опирается только на племенную традицию. Изменниц в племени каникаров нет. Вернее, фактически они есть, однако юридические нормы вождя на них не распространяются. Всем известно, что если женщина изменила, значит, у нее были на это основания. В качестве ответчика предстает тот мужчина, с которым она изменила мужу. Неженатый ни в счет. А вот женатый – другое дело. Изменник смущенно переминается перед вождем с ноги на ногу и не поднимает глаз.

Духовная власть осуждающе качает головой. А совратительница сидит на виду у всех и издевательски смеется. Смеется громко и временами непочтительно. Нараянанкани останавливает на ней свой немигающий взгляд, молчаливо призывая ее к порядку. Он не может ничего сказать женщине: это было бы неуважением к ней. А женщина – это вам не духовная власть, на нее взгляды вождя не действуют. У нее свои мысли и своя линия поведения. И она продолжает громко смеяться, особенно когда ее возлюбленный не может ответить на прямо поставленный вопрос. Наказание в этом случае всем известно. Изменник угостит всех мужчин деревни, в том числе и пострадавшего мужа, бетелем. Последнего – в качестве компенсации и утешения, первых – в качестве аванса. Мало ли что может случиться в будущем…

Штрафы – это не единственный доход Нараянанкани. Охотники отдают ему лучший кусок мяса, женщины приносят ему съедобные коренья из леса. Когда вождь велит начать обработку полей, каникары обрабатывают первым поле вождя.

Считается, что Нараянанкани все это заслужил. Ибо ему приходится трудновато, когда возникает необходимость разобраться в делах посложнее вышеперечисленных. Для этих сложных дел Нараянанкани и учредил… тюрьму. Все должно быть, как у людей. У махараджи Траванкура была тюрьма. Каменная, настоящая. В Куннатукале построили тоже. Правда, бамбуковую. Такую, как остальные хижины.

Тюрьма долго пустовала. Ни лгуны, ни изменники не хотели в ней сидеть. У каждого из них были свои дела, требовавшие их присутствия в лесу или на поле. И Нараянанкани уже подумывал о том, чтобы приспособить вышеозначенную тюрьму к иным надобностям. Действительно, если подданные не шли в эту тюрьму, несмотря на приказы и уговоры светской и духовной властей, какой в ней толк? Но все‑таки звездный час Нараянанкани наступил. В тюрьму был посажен Чандранкани.

…Он лежал на полу хижины‑тюрьмы, смотрел на звезды, которые просвечивали в широких щелях крыши, думал и вспоминал. Лежать было неудобно, потому что руки и ноги Чандранкани были связаны. Если бы не эти веревки, вряд ли бы им удалось так просто заполучить его сюда. Вождь и жрец изрядно попотели, перед тем как его связать и приволочь в эту дурацкую хижину, которую Нараянанкани называл тюрьмой.

«Моя тюрьма», – подражая Нараянанкани, сказал узник и сердито повернулся. Но веревки больно врезались в затекшие руки, и он остался в том же положении. За что с ним так?

Нараянанкани сказал ему, что виноваты во всем он и Гаури. Гаури… Тонкие нежные руки, робкие глаза, тихий смех. Он увидел ее на краю чужой деревни, когда шел проведать дядьку. Она отвернулась от него, когда он заговорил, и набросила на голову конец сари. Он не настаивал, но на обратном пути снова обещал зайти. Она сразу ему очень понравилась, эта девушка из чужой деревни и чужой касты. Когда он возвращался, то снова увидел ее в том же месте. Она ждала его. С того дня все и началось.

Чандранкани исчезал из Куннатукаля, шел в чужую деревню и виделся с Гаури. Он знал, что уже не может жить без нее. А Гаури? Гаури тоже с нетерпением ждала его каждый раз. Чандранкани был небольшого роста, но гибкий и сильный. И многие девушки в племени заглядывались на него. И надо же такому случиться, что именно Чандранкани полюбил девушку из чужой деревни и из чужой касты. И решил на ней жениться. Об этом как‑то проведал Нараянанкани‑вождь.

– Послушай, Чандранкани, – сказал ему вождь. – К какой ты девушке все время ходишь?

– К Гаури, – ответил Чандранкани.

– Ты понимаешь, что ты делаешь? – и вождь уставился на него немигающим взглядом.

– А что? – спросил Чандранкани,

Но он понимал, что делал. Он знал, что законы племени запрещают жениться на чужих женщинах. Вождь строго соблюдал эти законы. Но что мог поделать Чандранкани, если он любил Гаури.

– Перестань с ней встречаться, – и в голосе вождя прозвучала угроза.

Чандранкани ничего тогда не ответил. Но по взгляду вождя понял, что он так этого дела не оставит. В воскресенье Чандранкани вызвали на судилище. Собралась почти вся деревня. Чандранкани объяснил вождю, что он любит Гаури и собирается на ней жениться. Тогда вожди закричал:

– Этому не бывать! Я не допущу позора в моей деревне! Нам чужих женщин не надо! Отправляйся в тюрьму!

А вокруг молча стояли его соплеменники. Одни смотрели сочувственно, другие осуждающе. Но никто не сказал слова в его защиту. Он ушел с судилища и отправился к Гаури. Он рассказал ей все. И тогда Гаури сказала:

– Если тебя у меня отнимут, я не буду жить.

Чандранкани возвращался ночью от Гаури. Он шел по лесной тропинке, когда его ухо уловило какой‑то посторонний звук. «Слон? – подумал Чандранкани. – Но слоны по этой тропе не ходят». В следующий момент сильный удар сшиб его с ног. На него навалились двое, и один из них зажал ему рот, чтобы не кричал. Не успел Чандранкани опомниться, как лежал уже связанным в сырой росистой траве. Над ним стояли вождь и жрец. Потом они приволокли его в тюрьму и заперли дверь на толстый сук. Вспоминая все это, Чандранкани резко повернулся, и снова веревки врезались ему в тело. За стенами хижины стояло молчание глубокой ночи. Он обещал Гаури прийти этой ночью…

Он не пришел к Гаури ни этой ночью, ни следующей. Вождь продержал его в тюрьме целую педелю. Духовная власть явно сочувствовала Чандранкани. Она ходила вокруг хижины и пыталась вести разговоры с узником. Но узник упрямо молчал. Тогда духовная власть возмутилась и сделала представление светской. Светская задумалась. Как бы там ни было, а Чандранкани был выпущен. Это был первый и последний раз, когда духовная власть настояла па своем.

Ну, а Чандранкани? Он немедленно отправился к Гаури. Но не нашел ее больше. Гаури утонула в тихой реке, которая протекала около ее деревни и около деревни Чандранкани. Она утонула на третий день тюремного заключения Чандранкани, не дождавшись его. Целый месяц Чандранкани не появлялся в Куннатукале. Говорили, что его видели бродящим по лесу. Потом он вышел из лесу, отощавший, с блуждающим взором. Он ни с кем не хотел говорить. Часто садился около хижины‑тюрьмы и целый день думал о чем‑то. Своим видом он раздражал прежде всего Нараянанкани. И тот отослал его в дальнюю деревню. Чандранкани покорно, не возражая, отправился туда. Теперь он живет там. У него есть жена и дети. Но нет счастья, которое отняли у него вождь Нараянанкани и хижина‑тюрьма. Иногда во сне он зовет Гаури. Но даже ее дух не может к нему прийти. Потому, что Гаури была из чужой деревни и из чужой касты ижава…

Второй раз в тюрьме сидел вор. Вор по имени Веллаянданкани. Где он научился воровать, никто не знает. Может быть, в чужих деревнях или в придорожных харчевнях, куда прибивается случайный и неустроенный люд. Воровать он начал давно. И воровал в своей же деревне. Воровал тапиоку на чужих полях, воровал горшки и деньги, когда представлялся случай. Нараянанкани смотрел на это сквозь пальцы. Просто он не знал, как к этому отнестись. В племенном кодексе такое преступление не значилось. Но в том, что это было преступление, вождь не сомневался. Он задумался над этой проблемой более серьезно, когда Веллаянданкани проявил к нему первое непочтение. Это уже был проступок. Нараянанкани пригрозил ему судом.

– Плевал я на твой суд, – сказал Веллаянданкани. – Для таких дел есть полиция. Но если ты пойдешь в полицию, пеняй на себя.

– Где ты научился так рассуждать? – возмутился Нараянанкани.

– Знаем где… – ухмыльнулся возмутитель спокойствия.

День ото дня он становился непочтительнее. И терпению вождя пришел конец. Состоялся суд, и Веллаянданкани угодил в деревенскую тюрьму. Оттуда он, как и полагается заправскому преступнику, бежал темной ночью. Но Веллаянданкани всего‑навсего был каникаром. Он долго скитался по чужим деревням и маленьким городкам. Он не мог стать настоящим вором. Для этого у него не хватало ни опыта цивилизованного гражданина, ни его цинизма. Он голодал и ночевал на тротуарах. Его самого обкрадывали и били. И он все чаще вспоминал свою деревню, утренние джунгли и даже хижину‑тюрьму, которая была много лучше всего того, что он имел теперь. Его научили воровать, но не смогли научить неуважению к женщине. Его научили пить хмельную араку, но не смогли заставить забыть джунгли. Его научили азартным играм, но не смогли выработать в нем привычки обманывать и мошенничать. В конце концов он был только честным и открытым вором из племени каникаров. И такой он был не нужен тертому городскому отребью. Да и они ему были не нужны. Взаимопонимания между тем и другими не установилось. Конфликт обычно разрешался в драках. И страдающей стороной был, конечно, Веллаянданкани. Он не смог примкнуть ни к одной группе людей в этой чужой для него жизни. Ибо для этих людей он сам был чужим. И он решил вернуться в свое племя. Тогда он еще не знал, что и для своего племени он стал изгнанником.

Он появился в Куннатукале под вечер. Оборванный, голодный, грязный. Его тело ныло от многочисленных синяков и незаживающих ссадин. Блудный сын, вероятно, выглядел много приличнее. Первым, кого встретил Веллаянданкани, был жрец. Куттанкани остановился и в изумлении воззрился на пришельца.

– Ты? – спросил он.

– Я, – ответил Веллаянданкани.

– Так, – задумчиво произнес жрец. – А ты знаешь, что тебя изгнали из племени?

Веллаянданкани побледнел. Он хорошо знал, что это значит. Закон племени был беспощаден к изгнанникам. Но у него все‑таки оставалась надежда. Небольшая, иллюзорная, но надежда. На плохо слушающихся ногах он поплелся к Нараянанкани. Вождь сидел на циновке перед своей хижиной. Увидев Веллаянданкани, вождь сказал, что ему нет места в деревне.

– Мне много не надо, – охрипшим от волнения голосом произнес Веллаянданкани. – Я хочу жить среди своих. Разреши, вождь, остаться.

Но Нараянанкани вспомнил всю непочтительность просящего, и в сердце его не нашлось места для жалости.

– Нет, – твердо сказал он. – Уходи. Нам такие не нужны.

– Но куда я пойду? – взмолился Веллаянданкани.

– Туда, откуда пришел.

– Но я не могу идти туда. Лучше я буду жить у тебя в тюрьме.

– Тюрьма для каникаров, – торжествующе засмеялся вождь. – А ты не каникар.

«Ты не каникар» – эти слова звучали в ушах Веллаянданкани, когда он плелся по лесной тропе. Он шел от одной деревни племени к другой. Но его нигде не принимали. «Ты не каникар», – говорили ему. Никто не предложил ему ни тапиоки, ни воды. Все племя знало, что Веллаянданкани – изгнанник. Три дня он скитался по округе и не смог найти ни рода, ни деревни, куда бы не дошел слух о его изгнании. Он копал коренья в лесу и пил воду из ручьев. На ночь он взбирался на дерево и забывался тяжелой дремотой. У него не было даже тряпки, чтобы прикрыть плечи в эти холодные и сырые ночи. На четвертый день, обессиленный, он пришел в свою деревню. Но его вид не смягчил сердца вождя. Родственники и даже сестра не посмели к нему подойти. Таков был приказ вождя. И в десятый раз на униженные просьбы изгнанника Нараянанкани ответил «нет».

Веллаянданкани вышел за деревню. Здесь текла сквозь заросли тихая река. Пути назад не было. И места в своем племени тоже не было. Только эта река, переговариваясь с камнями о чем‑то своем, не гнала его прочь. И Веллаянданкани вступил в эту реку, чтобы никогда уже не вернуться…

Теперь, по словам каникаров, неприкаянный дух Веллаянданкани по ночам тревожит вождя. Но если Нараянанкани справился с живым, то уж на духа он найдет управу.

Каждое утро, когда восходит солнце, Нараянанкани стоит у порога своей хижины. Немигающим взглядом он смотрит, как просыпается деревня. Проходящие каникары почтительно приветствуют его. Его, Нараянанкани‑вождя. Того, кто блюдет законы племени и вводит свои. За оскорбление – порка, за ложь – штраф, за измену жене – бетель для всех мужчин, за измену племени – годы унылого существования без счастья и надежды на него, за непочтение к вождю – смерть.

 

5. Поклонник солнца

Деревня стоит под высокой горой, покрытой густым лесом. Гора напоминает корзину, поставленную кверху дном. Поэтому гора называется Куттамала – «Гора‑корзина». Каждое утро на вершине горы совершается чудо. Сначала светлеет контур Куттамала. Птицы первыми чувствуют начинающееся чудо. Они приветствуют его пением. Вместе с птицами просыпаются Челлапанкани‑жрец н его жена Амукутти. Амукутти зажигает медный светильник и ставит перед хижиной. Желтый огонек мечется под порывами предрассветного ветра. Мечется, потом вытягивается, как будто тоже ждет чуда. Чаллапанкани кладет перед светильником листья священного дерева «кува», а на листья – бананы. Ибо то, что свершится, должно получить свою жертву.

А небо над горой разгорается. Кажется, что кто‑то зажег на ее вершине пожар. Большой красный пожар. И этот пожар перебрасывается с вершины на небо, и вот уже небо охватило красное пламя. Красное пламя – вестник самого чуда. Перед этим неистовым небесным пламенем желтый огонек, зажженный людьми, кажется слабым и беспомощным. Но он связывает людей с тем, что происходит там, наверху. Красное пламя постепенно набухает чем‑то еще. Еще скрытым и тайным. Челлапанкани и Амукутти стоят молча, устремив широко открытые глаза на гору и небо над ней. Это происходит каждое утро, но привыкнуть к этому невозможно. Еще никому не удавалось привыкнуть к чуду.

И вот красное пламя разрешается потоком расплавленного золота. Оно течет по небу, и небо отвечает ему радостной голубизной. И в этом смешении золотого и голубого появляются прямые ослепительные стрелы, которые украшают корону самого чуда. Стрелы‑лучи пронизывают небо, спускаются на землю и рассыпаются золотыми негаснущими искрами в листьях деревьев, зажигают разноцветные огни в каплях утренней росы.

Наступает самый главный момент. Из‑за горы медленно и торжественно появляется яростный жаркий диск. Челлапанкани протягивает к нему руки. Темные руки долго ждавшего человека, руки, тоскующие по этому яростному теплу, и говорит:

О Великая богиня!

Будь благословенна,

Будь всегда с нами.

Прими это подношение

И возвращайся к нам завтра.

И Великая богиня Солнце‑Сурья принимая подношение человека, салютует ему новой вспышкой лучей. Челлапанкани даже кажется, что она ему отвечает. Отвечает так: «Я здесь. Я всегда буду здесь. Встречай меня каждое утро. Приноси сладкие бананы и сочные манго. И я сделаю все, что ты хочешь». И Челлапанкани верит ей, Великой богине. Она его не обманывала.

Только однажды случилось несчастье. Челлапанкани был тогда мальчиком. Диск Великой богини стал вдруг меркнуть среди дня. Какая‑то черная тень наползла на него. Жрец тогда закричал: «Злой дух! Злой дух хочет проглотить Великую богиню!» Но ни он, ни другие жрецы не знали, что это за злой дух. И вокруг все померкло. Замолчали птицы, и тоскливо завыли в деревне собаки. А тень неуклонно наползала на ослепительный диск и гасила его. И только корона обессилевших лучей боролась с черным злым духом. И тогда загремели барабаны по всем джунглям. Заскрежетали кокоры. Люди кричали в отчаянии, а жрецы читали все заклинания против всех злых духов сразу.

И Челлапанкани охватил непередаваемый ужас. Его маленькое тело била дрожь, он тоже кричал. А потом, обессиленный, упал на землю. И вдруг он услышал крики радости, крики победы. Он поднял голову и увидел, как черная тень злого духа сползает с солнечного диска.

И вновь ослепительные лучи легли на деревья, на стоящих в ожидании людей. И снова забили барабаны и заскрежетали кокоры. В их звуках пела победа. Злой дух побежден. Люди помогли своей богине. И она благодарно пролила вновь свет и тепло на их тела, охваченные судорогой ужаса и отчаяния. Челлапанкани запомнил этот день на всю жизнь. И очень боялся его повторения. Когда Великая богиня показывалась над горой, он каждый раз добавлял от себя: «Пусть злой дух не коснется тебя…».

С незапамятных времен появилась Великая богиня на небосклоне страны каникаров. Мы говорим солнце – оно. Каникары говорят – она. Она женщина, мать, богиня, создавшая все, что окружает каникаров. Без ее животворящих лучей невозможна жизнь. Каникары говорят, что если в один прекрасный день Великая богиня не появится на небосклоне, произойдет много несчастий. Тапиока не вырастет на полях, деревни зачахнут без света и тепла, погибнут съедобные коренья, улетят пчелы и уйдут звери. И людям ничего не останется, как лечь и умереть. Вот что такое ослепительно сияющая Великая богиня, Великая мать. Поэтому Челлапанкани каждое утро напоминает ей о себе и об остальных каникарах. Поэтому каждое утро он кладет для Великой богини бананы на листьях «кува».

Челлапанкани много знает о Великой богине. Он не знает только, откуда она появляется утром и куда уходит вечером. В одном он не сомневается, что гора Куттамала является ее прибежищем. Солнце восходит из ее каменного нутра.

Однажды Челлапанкани поднялся на гору, чтобы найти место, куда на ночь прячется Великая богиня. Он бродил среди каменных скал и валунов в поисках этого места. А Великая богиня стояла в небе и посмеивалась над его жалкими усилиями. Она сигналила ему лучами, стараясь объяснить, что гора Куттамала здесь ни при чем. Но Челлапанкани не понял этих сигналов. Он был упрям и настойчив. У него существовала своя точка зрения на этот счет. Здесь, на горе, он искал ей подтверждения. И наконец нашел. Под скалой лежал камень. Он был обожжен и прокопчен. Теперь Челлапанкани не сомневался, что это было то самое место, куда скрывалась на ночь Великая богиня. Он оставил около камня бананы. Пусть Великая богиня подкрепится перед сном.

Великая богиня – не только создательница и охранительница, но и Великий лекарь. К ней за помощью обращается Челлапанкани, когда уже все средства исчерпаны. Когда не помогают травы, заклинания, когда изгнанные из тела человека духи вновь поселяются в нем, когда земные боги оказываются бессильными. Рассказывают, что такое случилось с шестимесячным сыном Апокани. И вот тогда Челлапанкани стал просить Великую богиню спасти ребенка. Он просил ее три дня подряд. И на четвертый ребенок выздоровел. Великая богиня снизошла к мольбе жреца.

Каждая женщина знает, что Великая богиня зорко следит за появлением нового ребенка в племени. Новорожденный нуждается в ее благословении. Поэтому женщина на седьмом месяце беременности устраивает церемонию, которая называется «вагутху понгал». На семи очагах она варит семь горшков риса для Великой богини. А к рису добавляет бананы и кокосовые орехи. И Великая богиня благословляет будущего каникара еще в утробе матери. Без этого благословения ребенок родится слабым и больным. Заодно будущая мать в этот день подкармливает и лесных духов. Мало ли что они могут сделать. Великая богиня далеко, в небе, а лесные духи – рядом, и с ними лучше жить в мире.

Солнце – женщина. Луна – мужчина. Мужчина – только слабое отражение женщины. Бог Луна тускло подражает богине Солнцу. Богу Луне стыдно за свое бессилие, и поэтому он появляется только ночью, когда сияющая богиня отправляется на покой в гору Куттамала.

В биографии Луны есть много сомнительных моментов. Родила Луну огромная королевская кобра. Но Луна был непочтительным сыном и однажды отказался дать родительнице бетель. И в наказание за это кобра время от времени закрывает Луну своим капюшоном. Она раздувает капюшон, потому что сердится на непочтительного сына. Но в такие ночи каникары не бьют в барабаны и не кричат в отчаянии. Они знают, что Луна снова появится. Ну, а если не появится, то ничего от этого не изменится.

И еще на Луне есть пятна. Пятна вот почему. Однажды Луна решил прогуляться по лесу. Ведь были времена, когда Луна жил на земле. Он гулял по лесу, утомился и решил вздремнуть в кустах. А в это время шел охотник каникар. Увидел, что‑то блестит в кустах, и подошел посмотреть. Луна отливал серебром, как дорогое ожерелье. И каникар решил взять это ожерелье и отнести жене. Как только он коснулся Луны руками, тот испуганно вздрогнул и в страхе подпрыгнул. Подпрыгнул до самого неба, да так там и остался. А следы рук этого охотника до сих пор на нем видны.

Какими бы качествами ни обладал Луна, а все‑таки это бог. Даже такой бог достоин поклонения. И поэтому в каждую ночь полнолуния Челлапанкани кладет бананы для бога Луны, а Амукутти зажигает медный светильник. Челлапанкани ничего не говорит Луне. Бог Луна должен сам знать, что Челлапанкани положил бананы для него.

Бог Луна тоже занимается врачеванием, но не так успешно, как Солнце. Луна может излечить только от кашля. Челлапанкани хорошо знает всю силу и все слабости бога Луны. Он не очень себя утруждает, поклоняясь ночному светилу. Иногда он забывает даже подносить ему бананы. Великая богиня‑Солнце – совсем другое дело. И Челлапанкани каждое утро на рассвете выходит из своей хижины, смотрит на гору Куттамала и ждет чуда. И чудо совершается.

 

6. Злой дух высшего класса

Вторую педелю Аччупанкани не мог подняться с циновки. Он лежал на спине, вытянув ослабевшие руки вдоль тела. Временами его трясло, и тогда крупные капли пота выступали на его побледневшем лбу, а закопченные бамбуковые бревна хижины начинали уплывать вместе с дымом очага куда‑то вверх. Мать поддерживала в очаге огонь день и ночь, но огонь был почему‑то холодным и не согревал. Когда Аччупанкани переставало трясти, у него не было сил откинуть со взмокшего лба спутанные пряди волос. Потом все начиналось снова, и Аччупанкани метался, кого‑то звал, с кем‑то разговаривал. Тапиока, приправленная красным перцем, растертым с солью, которую мать положила перед ним, оставалась нетронутой. Аччупанкани только пил. Пил много и жадно. Особенно после приступов. Мать варила в горшке целебные травы и давала настой Аччупанкани. Но он отказывался. Его раздражал и пугал горьковатый вкус настоя.

Аччупанкани слег вечером того же дня, когда вернулся из джунглей. Туда он отправился накануне, надеясь найти мед и подстрелить диких голубей. Меда он не нашел, голуби куда‑то улетели. Тогда Аччупанкани вспомнил место, где росли дикие ягоды. Маленькие, жесткие, кисловатые на вкус. В прошлом году это место ему показал старший брат. Аччупанкани казалось, что он хорошо помнит тропу, которая вела в заросли кустарника, где росли ягоды. Он зашагал по этой тропе, но через некоторое время сбился. Знакомых примет не было. Он хотел повернуть назад, но мысль о ягодах не давала ему покоя. Он знал, что они должны быть где‑то здесь. А потом он попал на это болото. Его коричневая жижа пахла приторно и неприятно. Болото было каким‑то зловещим. Здесь даже не пели птицы. И только временами что‑то ухало и стонало в зарослях высокой, с острыми длинными листьями травы. Аччупанкани показалось, что болото небольшое и он сможет перейти его по кочкам. Само болото его не пугало. Он боялся другого. Он знал, что обычно в таких местах гнездятся неприкаянные злые духи. И уж если они возьмутся за дело, то могут завести куда угодно. В траве опять что‑то ухнуло и забило крыльями. Аччупанкани остановился в нерешительности. Еще можно было вернуться. «Испугался болота, – с неприязнью подумал он о себе. – Небольшого болота». И шагнул на кочку.

Так, прыгая с кочки на кочку, Аччупанкани продвигался к противоположному берегу. Но этот берег почему‑то все не показывался. Он поднял голову и увидел вокруг себя только болото. Не было даже травы с длинными острыми листьями. То, что он принял за другой берег, оказалось маленьким ненадежным островком. Теперь он не знал, как вернуться обратно. Он подумал, что злой дух сбил его с пути. Он шепотом прочел заклинание, но от этого болото не сделалось меньше, а тропинка на нем не появилась.

Всю ночь он проплутал по болоту, и каждый раз, когда он слышал непонятный всплеск или уханье, его сердце громко стучало. «Только бы злой дух не вселился в меня, – думал он. – Иди, иди стороной, не трогай меня», – уговаривал он духа.

И только когда взошла Великая богиня и осветила своими лучами все вокруг, Аччупанкани увидел, что oн метался всю ночь недалеко от берега.

Он вернулся в деревню к полудню грязный, голодный и обессиленный. Но никому ничего не сказал. Даже матери. Он думал, что все обойдется. К вечеру его стало трясти, и он слег. И лежал уже много дней.

– Амма, а амма! – позвал он хриплым и слабым голосом. – Приведи Нарайяну.

– Хорошо, хорошо, – засуетилась старуха. – Это надо было давно сделать. Ведь всем ясно, что с тобой.

Пришел Нарайяна‑жрец и сел на циновку рядом с больным.

– Злой дух вселился в тебя, от него вся болезнь. Вот только какой?

И Нарайяна, загибая пальцы, стал перечислять всех умерших в деревне, чьи духи по разным причинам стали злыми и давно бедокурили в округе.

– Лакшми, – задумчиво сказал Нарайяна. – Эта может. Она и при жизни могла сделать что угодно. А уж после смерти и совсем разгулялась. Только причин вселяться в тебя у Лакшми нет. Нет. – И Нарайяна покачал кудлатой головой. – Или, например, Куттан. Но его вчера видели в лесу, значит, это не он.

В это время холодные жесткие пальцы сжали грудь Аччупанкани. Его стало трясти, глаза помутнели. И отрывки бессмысленных фраз срывались с его запекшихся губ.

– Все ясно, амма, – сказал Нарайяна матери Аччупанкани. – В него вселился злой дух. Я не знаю его имени. Но это злой дух самого высшего класса (жрец так и сказал: «высшего класса»). Смотри, как он его ломает. Готовь сына. Я буду изгонять духа.

И Нарайяна вышел из хижины.

На следующий день Нарайяна‑жрец сделал две деревянные фигурки. Добрый дух был вырезан из сандалового дерева, злой – из дерева канирам. Того дерева, что приносит горькие плоды. Каждую из этих фигурок он поместил в отдельный глиняный горшок. Горшки прикрыл банановыми листьями. «Теперь пусть ждут», – удовлетворенно подумал Нарайяна. Пришли два помощника жреца и принесли дрова для костра. Только определенные сорта деревьев можно жечь в этом магическом костре. А их пять: хлебное дерево, «каннирам», «атти», «итти» и «араси». Все они, кроме хлебного дерева, дают горькие и кислые несъедобные плоды. Вспыхнул огонь, зажженный трением палочек. И Нарайяна сказал, что все идет, как надо.

– Эй, Аччупанкани! Выходи! – крикнул он.

Мать вывела больного, который с трудом передвигал ослабевшие ноги. Аччупанкани посадили неподалеку от костра. Нарайяна ритуальным мечом очертил магический круг вокруг Аччупанкани. Теперь вселившийся в больного дух, злой или добрый, не выйдет из этого круга. Нарайяна сделал знак помощникам. Один из них забил в барабан, а другой стал скрежетать железной кокорой. Нарайяна, не расставаясь с мечом, опустился рядом с ними и, глядя в огонь магического костра, высоким голосом запел заклинание против злого духа высшего класса:

Пусть земля живет,

Пусть горы стоят,

Пусть стекает воздух на землю,

Пусть сверкают звезды,

Пусть восходит солнце,

Пусть серебряной будет луна,

Пусть будет юг, и пусть будет бог,

И все те, кто живет на горах.

Их зову я, им молюсь я,

Я вижу пальму,

Стройную, как богиня,

Я вижу у пальмы термитник.

Внутри термитника вижу горшок.

Глиняный красный горшок.

Горшок, наполненный кровью,

Три бога отдали свою кровь.

Вижу кровь Чамунди,

Вижу кровь Маламурти,

Вижу кровь Кодавамурти.

Но кровь богов голубая.

Пусть не смешивается с красной.

Боги спускаются вниз,

Спускаются предков увидеть.

Увидеть их на нашей земле.

Мы, каникары, приносим им жертвы.

Мы даем им бананы, кокосы и рис,

И за это они, наши боги,

Защитят нас от духов злых.

Гремел барабан, скрежетала кокора, пел, временами переходя на крик, Нарайяна. Аччупанкани плохо понимал слова заклинания. Он, сидел, полузакрыв глаза, и ему казалось, что ветер раскачивает его худое, ослабевшее тело. Он пытался противостоять этому ветру и не мог. От слабости и дыма кружилась голова. А Нарайяна, громко прокричав последние строки заклинания, вскочил на ноги и стал прыгать, размахивая мечом. Барабанщик сбился с ритма, а Нарайяна прыгал, кричал и корчился. Каникары говорили, что бог овладел им. Тот самый бог, который поможет изгнать из Аччупанкани злого духа.

Потом жрец подскочил к Аччупанкани, взмахнул мечом и далеко его отбросил. Нагнулся к больному, схватил его за голову и стал трясти ее. Аччупанкани почувствовал, как тошнота подступает к горлу. Ему показалось, что он умирает. Хижины, деревья, костер, Нарайяна и барабанщик неслись куда‑то в бешеном хороводе.

– Открой рот! Открой рот! – закричал Нарайяна.

Аччупанкани с трудом понимал, что от него хотят, но он помнил, как Нарайяна проделывал это с другими. И судорожно глотнув воздух, Аччупанкани открыл рот. Ведь злой дух выходит через рот.

Наступил самый ответственный момент. Нарайяна взмахнул рукой перед открытым ртом больного и сжал руку в кулак. Так дети ловят бабочек. Но это дети. А жрец ловил злого духа. Последние силы покинули Аччупанкани, и он, пошатнувшись всем торсом, неловко завалился набок. Но Нарайяна не обращал на это внимания. Он прыгал и кричал:

– Поймал! Поймал!

И, воздев темный кулак к небу, победно потрясал им.

– Поймал! Поймал!

Помощник перестал бить в барабан и поднес глиняный горшок с фигуркой злого духа жрецу. Нарайяна сунул кулак в горшок и осторожно разжал его. Потом дунул на фигурку и потряс горшок. Злой дух удачно поместился в фигурке. Он оказался покладистым. Но бывают очень упрямые духи. Не хотят входить в фигурку. Тогда Нарайяна приносит в жертву петуха и наполняет горшок петушиной кровью. Фигурку бросают в горшок с кровью, и только тогда упрямый злой дух соглашается войти в нее.

Родственники подняли Аччупанкани из магического круга и унесли в хижину. Нарайяна извлек фигурку злого духа из горшка и бросил ее в огонь. Но злые духи бывают коварны. Притворятся, что вошли в фигурку, а на самом деле остаются в горшке. Нарайяну и его помощника провести трудно. Помощник отнес горшок в ближайшие заросли. Там он расстелил банановые листья, побрызгал их водой и опрокинул горшок на листья. Если злой дух остался в горшке, то ему теперь оттуда не выбраться. И помощник начал длительные переговоры со злым духом. Он грозил ему пальцем, шептал и уговаривал и делал это до тех пор, пока не добился обещания больше не шкодить. Нарайяна, получив счастливое известие о благополучном завершении переговоров со злым духом, забил в барабан и запрыгал. Церемония изгнания духа кончилась этой победной барабанной дробью.

Теперь больной должен был обязательно выздороветь. Он и выздоровел… через неделю. Всю эту неделю мать поила его настоем целебных трав…

 

7. Тысяча мелочей

У каждого племени есть свои боги и духи. Иногда много, иногда мало. У каникаров их больше, чем у всех. Тысяча один. Не удивляйтесь, именно так. И разобраться в этом множестве богов и духов бывает очень трудно. Жрецы нередко путаются. И даже такой опытный жрец, как Куттанкани из деревни Куннатукаль. Но при этом он проявляет большую мудрость и практическую сметку.

Он собрал всех богов и духов в одно место. Некоторых из них можно перечислить. Великая богиня Солнце‑Мартандан, богиня Мариамма, богиня Тхампуранкутти‑амма, Падача Тхампуран, Иллаккаллу Сами (говорят, что мир создал он), Тхируватупара Айян, помощник Иллаккаллу Сами, Вадассерикотта, Адивалли, Тхампуран, Коттур Тхампуран, сто пятьдесят лесных духов – саста, сто пятьдесят простых духов – валия чувакал, сто малых духов предков – черия чувакал и т. д. и т. п. Я уже не говорю о родовых божествах, об особо выдающихся духах и известных духах предков. Короче говоря, нет никакой возможности перечислить все тысяча одно сверхъестественное существо, требующее поклонения. Как я сказала, мудрый Куттанкани для удобств этого поклонения собрал всех в одном месте. Сотни богов и духов обитают в одной священной роще‑храме, которая расположена в овраге за деревней Куннатукаль. У каждого бога или группы богов есть свое дерево или камень. У духов – тоже. Здесь им молятся, здесь приносят им жертвы, здесь танцуют в их честь.

Куттанкани ведет меня в эту священную рощу и с удовольствием исполняет обязанности гида. С его помощью я пытаюсь разобраться в этом многочисленном пантеоне богов и духов каникаров. Правда, сначала я хочу понять, кто есть бог и кто дух, с точки зрения тех же каникаров. В других племенах разобраться в этом нет никакой возможности. Но у каникаров есть жрец Куттанкани, который в молодости занимался классификацией божеств и кое‑чего в этом достиг. Так кто же есть бог?

– Бог, который приказывает, – говорит Куттанкани. – Ну, вроде вождя – мутукани.

– Понятно, – радуюсь я. – Ну, а дух?

– Дух? – Куттанкани на минуту задумывается. – Дух исполняет приказ бога. Ну, как, например, плати‑жрец должен исполнять веление вождя.

– Значит, Нараянанкани – бог, а ты – дух? – уточняю я.

– Вот‑вот, – кивает головой Куттанкани. – Ты правильно поняла.

И мой гид продолжает вести меня по священной роще. Роща большая. Она покрывает пологие склоны оврага, спускается вниз к сырому его дну, туда, где сумеречно и прохладно даже в солнечные дни. На склоне, среди серых валунов, стоит огромное дерево. Оно называется «нала». Здесь обитают и боги и духи. В общей сложности девять персон: Якши, Мадан, Чамунди, Гандарван, Кодавамурти и т. д. Девять банановых листьев вместе с другими подношениями кладут каникары перед этим деревом. Они очень чтят Якши. Но Якши – дама противоречивая. Она почему‑то не принадлежит к основному сонму богов и духов. Она сама по себе. Я подозреваю, что она сочетает в себе качества бога и духа. Ее смешанное происхождение не дает ей возможности занять полноправное положение среди богов. Ее главный недостаток состоит в том, что она не может лазить по деревьям. Остальные боги могут, а она – нет. И еще у нее есть одно сомнительное занятие. Она сосет кровь. Может высосать кровь из птицы и даже из муравья. Больше всего ей нравятся муравьи. Поэтому все муравьи в священной роще, утверждает Куттанкани, обескровленные. Якши вселяется только в тело женщины. Мужским телом она брезгует. Но вся сложность ее теперешнего положения в том, что Куттанкани полностью поработил бедную «кровососку» Якши. Сама она в тело вселиться не может. Она делает это только по велению жреца Куттанкани.

– О! – говорю я восхищенно. – Так ты даже имеешь власть над богами?

– Конечно, – самоуверенно отвечает Куттанкани. – Это там, – он машет рукой в сторону деревни, – распоряжается Нараянанкани, а здесь я хозяин. Никто без меня ничего сделать не может. Даже боги. Слушай, – неожиданно предлагает мне жрец. – Хочешь, я вгоню Якши в твое тело?

– И что потом будет? – интересуюсь я.

– Будешь сосать кровь из муравьев и говорить голосом Якши, – спокойно объясняет Куттанкани.

– Но здесь и подходящих муравьев нет. Все обескровлены.

– Найдем нужных, – не совсем уверенно говорит Куттанкани. – А если нет, возьмешься за птиц.

– Нет, – говорю я. – Мне это не подходит.

– Ладно, – соглашается Куттанкани. – Тогда продолжай разбираться. Может, кто и подойдет. Я могу в тебя вогнать любого бога или духа. Только ты сама выбери.

– Хорошо, – киваю я. – Как только кто понравится, сразу скажу.

Ну и всемогущий жрец, этот Куттанкани. Подумать только – кого захочет, того в тебя и вселит.

– Они у меня все под контролем, – без излишней скромности заявляет Куттанкани. – Захочу, и вся тысяча богов в меня вселится.

– Ну да! – поражаюсь я.

– Я тебе говорю сущую правду, – довольно смеется Куттанкани.

– Ну и как же ты тогда управляешься со всей тысячью?

– Как хочу! И тогда даже вождь Нараянанкани мне не указ! – И, понизив голос, добавляет: – Он меня тогда боится.

Тропинка выводит нас к четырем деревьям. Они стоят в роще как‑то особняком. Каникары называют эти деревья «нала», «чела», «мариду» и «бараня». Здесь и обитает основная тысяча богов. Всю тысячу иногда называют Айравили.

В месяц «кумбам» (февраль), когда солнце входит в созвездие Водолея, сюда приходят каникары и кладут тысячу банановых листов на тропинку. Они приносят богам рис, кокосы, орехи арековой пальмы, бетель, бананы. Около трех камней, символизирующих Айравили. Куттанкани убивает в честь богов козла и петуха. И начинается пир. Поев, боги становятся добрыми и охотно выполняют просьбы каникаров. А Куттанкани произносит свою главную молитву. Она звучит примерно так:

«Создатель всего Иллаккаллу Сами, богиня Тамбуратти, тысяча один лесной дух, сто один дух предков, сто один малый дух! (Тут Куттанкани сбивается и быстро завершает перечисление тех, к кому обращается.) Примите наши подношения! Мы живем в джунглях. Защитите нас и наших детей. Защитите нас от холеры, лихорадки и других болезней. Мы надеемся на вас. У нас больше никого нет, на кого бы мы могли надеяться в джунглях».

Каникары танцуют под четырьмя деревьями около трех камней. Бедную Якши на пир боги не пускают. Ей достаются только обескровленные муравьи. И происходит это потому, что Якши принадлежит к злым силам.

Все сотни богов и духов раз и навсегда поделены каникарами на злых и добрых. И они утверждают, что, когда пируют добрые, злые сидят и с завистью смотрят на пиршество. И наоборот. Но есть несколько божеств, которые умудряются быть гостями и тех и других.

Боги и духи каникаров – очень активный народ. Они участвуют во всех важных событиях. И за это участие их надо кормить. Попробуйте этого не сделать! Поэтому каникары, идя на охоту, ублажают лесных духов. Расчищая джунгли для полей, делают подношение тысяче богов. Собирая урожай, приносят жертвы божественным покровителям.

Мы обошли с Куттанкани всю священную рощу. Здесь живет тысяча и один бог и дух. Боги и духи – на все вкусы и характеры. Приходи и выбирай. И всегда найдешь нужного тебе. Как в магазине «Тысяча мелочей».

 

8. Птичья деревня

Рядом с большим деревом девочка копала съедобные коренья. Около дерева рос красный цветок. Он был похож на маленький кочан капусты на длинной ножке. Только вместо капустных листьев у него были толстые красные лепестки. На дереве сидела черная говорящая птица. Склонив голову набок, она наблюдала за девочкой и время от времени что‑то ей говорила. Девочка слушала, а потом поднимала палец, измазанный землей, и грозила птице. В муравейнике возились красные кусачие муравьи. И птица то следила за девочкой, то за муравьями.

– Как тебя зовут? – спросила я девочку.

Она подняла голову, как‑то печально посмотрела на меня и отвернулась.

– Как тебя зовут? – еще раз спросила я ее.

– У меня нет имени, – сказала девочка.

– Не может быть! – удивилась я.

– Есть! Есть! (Иры! Иры!) – прокричала птица.

Девочка поднялась, сердито посмотрела на птицу и погрозила ей кулаком. Потом взяла корзинку, на дне которой лежали коренья, и, не оглядываясь, пошла по тропинке.

А в это время Ичикани крадущимся шагом подбирался к большому дереву с другой стороны. В руках у него был лук‑праща. Ичикани хотел подстрелить говорящую птицу. Птица с интересом наблюдала за ним. Ичикани встал на цыпочки и, подгибая коленки, двигался вдоль корневищ дерева. Длинный нос Ичикани от этих движений стал как будто еще длиннее. Ичикани никого не замечал, кроме говорящей птицы. Он даже не заметил, как из кустов вышла Сароджини. У Сароджини тоже был лук, и она напоминала амазонку древних лесов (может быть, она ею и была). Короткая юбка Сароджини не доходила до колен, а тело, обнаженное до пояса, было гибким и темным. Она вскинула лук, прицелилась и спустила тетиву. То же самое сделал и Ичикани. Но Ичикани промахнулся. Говорящая птица взмахнула крыльями и еще раз прокричала: «Иры! Иры!»

Ичикани этого уже не видел и не слышал, потому что к его ногам упал зеленый попугай. Ичикани оторопело уставился на него. Потом протер глаза и тряхнул головой. Он никак не мог понять, каким образом черная птица превратилась в зеленого попугая.

– Понятно, – глубокомысленно произнес Ичикани после некоторого раздумья. – Я знаю, чьи это штучки.

И наклонился, чтобы подобрать убитого попугая.

– Эй, Ичикани! Не трогай, это мой! – крикнула Сароджини.

– А! – рассмеялся Ичикани. – Так это ты его подстрелила? Я уж думал, меня лесной дух попутал. А это только ты. – И Ичикани засмеялся с явным облегчением.

Сароджини гибко скользнула в заросли и подобрала попугая.

И мы все трое двинулись по тропинке. По ней ушла от говорящей птицы сердитая девочка. Тропинка вела в деревню каникаров, которая называлась Киликод – «Птичья деревня».

Утро только что начиналось, но все жители деревни уже были при деле. Ичикани и Сароджини охотились. Сердитая девочка копала коренья. Чинни сидела с сосредоточенным видом и плела очередную корзинку. Ариви стояла с удочкой на берегу горной реки и ловила рыбу. Малан делал ловушку для крыс. Жрец Маланкани раскладывал рисовые зерна и по ним пытался выяснить, когда может состояться следующая церемония в честь духов предков в Киликоде. А Ирейманкани ругался с женой. Он начал это делать вчера вечером. Сегодня с утра продолжал. Паркави, сухощавая, ловкая, как ящерица, со вчерашнего вечера сидела в «веллака пере» – запретной хижине. Хижина эта – табу для любого мужчины. Он не может даже близко подойти к ней. «Веллака пера» – небольшое бамбуковое строение с широким дверным проемом, стоящее почти в центре деревушки. Каждая женщина деревни удаляется в эту хижину на несколько дней в месяц. На это время она исключается из жизни деревни. Паркави сидела в «веллака пере» не потому, что пришли дни ее изоляции. Она села в нее, потому что не хотела иметь дела со своим мужем Ирейманкани.

Паркави была очень сердита на мужа. Все произошло вот из‑за чего. С некоторых пор около хижины Паркави и Ирейманкани стал появляться Мадиянкани. Мадиянкани приходил из соседней деревни. С утра садился у порога полюбившейся ему хижины, лениво перебрасывался скупыми словами с ее хозяином и не спускал глаз с хозяйки. Он сидел на корточках, обхватив сильными руками голые коленки. Паркави целый день суетилась по хозяйству и изредка бросала на гостя быстрые взгляды. Паркави была прекрасной хозяйкой. Дворик перед ее хижиной был всегда чисто выметен, в самой хижине на глиняном полу ни соринки. В углу лежали аккуратно свернутые циновки. Вдоль бамбуковой стены висели плетеные полки. На них в идеальном порядке были расставлены глиняные горшки, бамбуковые сосуды, ложки, сделанные из скорлупы кокосового ореха. Даже очаг в этой хижине дымил аккуратно и не оставлял на бамбуковых стрехах крыши лохматых налетов копоти. Все знали, какая хозяйка Паркави. Мадиянкани тоже знал. Однажды, когда не было Ирейманкани, он вошел в хижину. Паркави сидела у очага. И огонь играл на ее гладкой блестящей коже. У Паркави были прикрыты только бедра куском красной ткани. И Мадиянкани залюбовался женщиной. Сначала она его не заметила. Но потом подняла голову, и ее брови удивленно сошлись на переносице.

– Ох! – сказала Паркави и опрометью выскочила из хижины, устремившись прямо в лес. Мадиянкани растерянно потоптался на месте и вышел из хижины. Паркави нигде не было видно. «Ну что за женщина! – подумал Мадиянкани. – Никогда не знаешь, как она поступит». В тот день он в недоумении ушел в свою деревню.

Мадиянкани был молод и не знал, как обращаться с женщинами. А Паркави ему нравилась. Нравилась, как ни одна женщина в племени. И тогда он решил поговорить со жрецом. Жрец был старый и седой. И его темное сморщенное лицо напоминало орех арековой пальмы. На лице жреца было столько борозд, как и на орехе. Он пережил трех жен и знал разные заклинания. Некоторые из них были не понятны Мадиянкани. Когда однажды он попросил объяснить одно заклинание, жрец сказал ему:

– Тайное не объясняется. Тайное слушается сердцем.

Мадиянкани еще не умел слушать сердцем, и поэтому тайное для него осталось тайным. Однажды жрец заклинал лесного бога. Мадиянкани запомнил слова:

Когда мы сидели, мы видели

Мать, Самудьяраву, смерть и Шиву.

Мы видели жертвоприношение,

Мы видели слонов,

Мы видели правду,

Мы видели человека,

Стоявшего с луком и стрелами.

Видели внутренним взором

Тетиву, рассеченную мечом,

Завязанную узлом,

Запертую на замок.

Нацеленное попало в цель.

Удар был предотвращен.

Ловимое поймано.

Натянутое выпущено.

Сто восемь разных вещей,

Тысяча восемь звуков.

Песчаные земли и холодные ветры

Постепенно кончились.

Мы сидели в деревне

И не видели его тела.

Он видел всех и все.

Отдыхай на воздухе.

Не о чем говорить.

И небо над нами.

Он запомнил эти неясные слова и туманные намеки. Он знал, что это тайна. И в этой тайне сила. И сила эта могла проявиться во всем.

Жрец внимательно выслушал Мадиянкани.

– Охо‑хо! – сказал он. – И ты остался на месте, когда Паркави убежала в лес?

Мадиянкани подтвердил.

– Какой же ты после этого каникар? – возмутился жрец. – Она тебе подала знак, а ты, как дерево, остался на месте.

Мадиянкани усиленно засопел. Ему было неприятно, что он так промахнулся.

– Ну и что теперь делать? – беспомощно спросил он жреца.

Жрец внимательно посмотрел на него маленькими слезящимися глазками.

– Я дам тебе тайное, – понизив голос, сказал он. – Тайное заклинание для приворота женщин. Прочтешь семь раз. Слушай и запоминай. И жрец тонким надтреснутым голосом запел:

О молодая женщина

С маленькими грудями

И влекущим лоном,

Приди, приди, приди.

Приди, как собака,

К моим ногам

И останься со мной.

Приди с радостью

И останься со мной.

Мадиянкани слушал и запоминал. Жрец сказал, что надо набрать пепла в руку, но так, чтобы ни одна женщина не видела. Повторить семь раз заклинание и вымазать этим пеплом лоб. В тот день Мадиянкани подстрелил двух кроликов и отдал их жрецу. Вечером он сделал все так, как велел жрец. Но к Паркави пошел только через неделю. Ему было стыдно перед ней, что он не понял ее знака. Паркави носилась по дворику, юркая и ладная. Увидев Мадиянкани, она остановилась и спросила:

– Почему так долго не приходил?

Мадиянкани не нашелся, что ответить. Он подумал только, что тайное заклинание подействовало.

В этот день Паркави предложила ему стать ее мужем. Вторым мужем. Ведь когда‑то у женщин в племени каникаров было по нескольку мужей. И все были довольны.

И мужчины и женщины. Теперь это случается редко, но все‑таки случается. Мадиянкани согласился. И вот тогда в семействе вспыхнул скандал. Ирейманкани сказал – нет. Паркави объяснила ему, что его это лично не касается. Она его предупредила, а не просила разрешения, и пусть он со своим «нет» убирается куда хочет. Ирейманкани убираться никуда не хотел. И тогда Паркави удалилась в «веллака перу» с таким видом, будто она хотела остаться там на всю жизнь. И вот теперь с самого утра Ирейманкани громко взывал к совести жены.

– Паркави! А Паркави! Выходи.

– И не подумаю! – отвечала Паркави. – Живи теперь один.

– Паркави! А Паркави! Выйди на немного. Мне надо тебе что‑то сказать.

– Говори! Я и здесь слышу.

– Долго ты там будешь сидеть?

– Сколько захочу, столько и просижу, – упрямо отвечает Паркави.

Но вот Паркави надоело пререкаться, и она молчит. Молчит упрямо, рассерженно и враждебно. И я знаю, что к вечеру Ирейманкани сдастся, и Мадиянкани станет полноправным членом его семьи.

Пока Ирейманкани и Паркави ссорились, Малан, их сосед и двоюродный брат Ирейманкани, вернулся из джунглей. Его трофеи – два крота, попавшие в ловушку, и связка мелкой рыбешки, выловленной в ближнем потоке. Малан садится под навесом, где обычно происходит совет деревни и где живут гости. Под навесом лежат полуобгоревшие бревна. Вчера мы обогревались их огнем. Малан опирается спиной о центральный столб навеса и начинает разговор. У Малана глубоко посаженные глаза, слегка приплюснутый нос и шапка густых вьющихся волос. Его живое выразительное лицо находится все время в движении. Малан рассказывает о себе, о своей деревне, о родственниках, о жене, о племени каникаров. Весь рассказ он сопровождает точными и выразительными жестами. Если бы он только жестикулировал, то все равно было бы ясно, что он хочет этим сказать. Я слушаю Малана и посматриваю на деревню. Там продолжается обычная для каникаров и необычная для меня жизнь племени.

Деревня небольшая, глубоко спрятанная в джунглях. На хорошо расчищенной площадке стоит семь аккуратных бамбуковых хижин, крытых пальмовыми листьями. Семь хижин для жилья, восьмая «веллака пера», где сегодня обитает упрямая Паркави. Чуть поодаль находится загон для коз. Между хижинами бродят низкорослые поджарые куры. Деревня начинается сразу у банановой рощи, которая переходит в заросли арековой пальмы. За этими зарослями джунгли. Безлюдные на много миль.

 

9. В глубь джунглей

– Без приключений жизнь была бы не интересной, – сказал господин Кришнан. – Мы пойдем и найдем этих людей.

– Правильно, – согласилась я. – Без приключений в этом мире не проживешь. И мы, действительно, этих людей найдем.

«Эти люди» – опять каникары. Те, которые еще живут на деревьях в глубине густых и труднопроходимых джунглей. Те, которые практически не общаются с внешним миром. Раз в десять лет к ним забредает кто‑то из лесников. На том контакты с внешним миром кончаются. И поэтому уехать и не повидать таких каникаров невозможно.

Мы начали с того, что разведали, где находятся такие каникары. Они обитали в центре лесистых Слоновых гор (Аннаималаев), которые лежали к югу от Арьянада, где находилась Птичья деревня. Мы знали, что по их владениям протекает река Нейяр, берущая начало в одноименном озере. Вот и вся имевшаяся у нас информация. Проводника нам не удалось достать. Просто никто не решился идти в незнакомые джунгли опасных Слоновых гор, где на каждой тропинке бродят дикие слоны и тигры. И тогда господин Кришнан произнес свою знаменитую фразу: «Без приключений жизнь была бы неинтересной», – которая решила дальнейшую судьбу нашей экспедиции.

И вот наш «Викинг» на берегу озера Нейяр. Огромное зеркало воды, окруженное туманными лесистыми горами. Плотина, которую здесь недавно построили, превратила озеро в водохранилище. Здесь же небольшой поселок, где живут работники Нейярского заповедника. Мы знали, что у них есть моторные лодки. Только с их помощью мы могли попасть в устье реки Нейяр, которая протекала где‑то там, за огромным водным зеркалом и туманными горами. Мы пошли к заместителю администратора заповедника. Им оказался грузный приветливый человек, который был удивлен и обрадован нашему появлению.

– Давненько к нам никто не забредал, – сказал он, пожимая наши руки. – Надолго к нам?

– Как сложится работа, – уклончиво ответили мы.

– Опять работа! – воскликнул заместитель администратора. – Вы посмотрите, какая кругом красота! А вы – работа. Слушайте! – оживился он. – Погостите у меня недельки две, а потом принимайтесь за какую угодно работу. А? Ну что вам стоит?

– Многого, – сказала я. – И вообще нам нужна моторная лодка.

– Хоть две, – всплеснул он пухлыми руками. – Катайтесь себе целый день по озеру, а вечером жена вам приготовит такой ужин! Вы пробовали настоящую индийскую пищу? – обратился он ко мне.

– Мадам пробовала все, – ответил за меня господин Кришнан. – Включая съедобные коренья, которые копают местные племена в джунглях.

– Коренья? – в ужасе взмахнул руками заместитель администратора. – И много же вы их съели?

– Последнюю неделю я только их и ела.

– Чудовищно! Непостижимо! – всполошился заместитель. – Я сейчас же велю вас накормить.

– Я не голодна, – сказала я. – Я уже привыкла. Нам действительно нужна моторная лодка и как можно скорее.

– Но почему так срочно? – заинтересовался наш гостеприимный хозяин. – Куда вы на ней хотите ехать?

– К нейярским каникарам.

– Это те, что на деревьях?

Мы молча кивнули в знак согласия.

– Нет! – закричал заместитель администратора. – Я знаю, вы оба решили меня довести до инфаркта. Вас там съедят тигры, растопчут слоны. Не говоря уже об остальном. А я предлагаю вам комфортабельное жилье, полный покой и доброкачественную пищу. И что вы за люди?

– Жизнь без приключений была бы неинтересной, – прокомментировала я.

– Мадам! – поднялся решительно заместитель, – Я устрою вам любое приключение. Но это будет приятно и безопасно. Я обещаю вам…

– Безопасное приключение уже не приключение, – мрачно вставил господин Кришнан.

– Пожалуй, вы правы, – грустно заметил заместитель администратора, снова опускаясь в кресло. – Раман! – крикнул он в окно.

На пороге появился парнишка в гимнастерке и шортах цвета хаки.

– Раман, – сказал хозяин, – возьми лодку и переправь их в устье Нейяра да заодно покажи, как пройти к первому поселку каникаров. А там пусть управляются сами.

– Я точно не помню, как туда идти… – забормотал Раман. – Я ведь был там только однажды и давно. Лет пять назад.

– Вспомнишь. А не вспомнишь, покажешь хоть направление. Да, кстати, переправь их до захода солнца. Пусть они попытаются пройти джунгли до того, как все зверье потянется на водопой. Понял?

– Понял, – уныло ответил Раман.

Мы договорились, что через несколько дней за нами пришлют лодку к тому месту, где нас высадят.

– Ну, а когда вернетесь, милости прошу ко мне на ужин, – сказал заместитель администратора, прощаясь с нами. – Тогда, надеюсь, не откажетесь? – Мы пообещали.

Мотор чихнул, напустил синего дыма в прозрачнейшую атмосферу, и лодка вынеслась, вспарывая зеркальную гладь озера. Мы плыли по озеру, и туманные горы отражались в нем. Горы меняли свои очертания, то приближались, то удалялись. Давно исчез из виду поселок заповедника. И вокруг была только жемчужная вода и эти призрачные горы, на вершинах которых сидели облака. Наконец, лодка вошла в протоку, а за протокой показалось устье тихой и довольно широкой реки. Берега ее были низкие, густо поросшие лесом. Ветви деревьев свешивались в воду. Лодка осторожно обходила их, стараясь не зацепить. Мы уходили от озера все дальше и дальше, вниз по этой тихой и зеленой реке. Небо было затянуто облаками.

Жаркий плотный воздух застыл над зеленой водой, как‑то ощутимо давя на нас и на воду. От этого вода тоже казалась душной и жаркой. К полудню мы подплыли к большому серому валуну, который лежал на левом берегу. Раман заглушил мотор, и лодка причалила к валуну. И оттого, что перестал работать этот трескучий мотор, над рекой воцарилась первозданная тишина. Только пение птиц время от времени нарушало эту тишину.

Мы вскарабкались на валун и остановились потрясенные. Вокруг тянулись безлюдные джунгли. И, рассекая их массив надвое, текла зеленая вода незнакомой реки. К валуну подходили вплотную заросли высокой травы, похожей на осоку. Нигде не было видно ни тропинки, ни человека.

Я прислушалась, где‑то в стороне от реки шумел поток. Раман тоже прислушался и сказал:

– Это там, за поворотом, шумит Нейяр. Теперь река обмелела, а во время дождливого сезона мы бы могли проехать по ней на лодке и попасть прямо к каникарам. Здесь есть где‑то тропа. Если вы ее не найдете, держитесь берега реки. Вода в ней все время шумит, и вы не собьетесь. А я поехал.

Раман спрыгнул в лодку, дернул ручку мотора и с треском удалился. Снова вокруг установилась первозданная тишина.

– Высадка на необитаемый остров состоялась, – констатировал господин Кришнан.

– Теперь остается только решить, кто Робинзон, а кто Пятница, – продолжила я.

– Робинзонов два. Пятниц найдем целую деревню, – самоуверенно сказал господин Кришнан.

Мы спустились с валуна и вошли в заросли высокой травы. Она стояла плотной стеной, и, для того чтобы пройти эту стену, нам пришлось раздвигать траву руками. Метрах в ста от берега нам удалось найти еле заметную тропинку, которая вела в лесные заросли. В лесу, душном и полном испарений, было сумрачно. Гигантские деревья стояли плотными рядами. Их ветви мешали нам идти. Местами лианы свешивались прямо на тропу, и, когда мы их отводили, какие‑то шипы и колючки цеплялись за одежду и царапали тело. А тропа уводила нас все дальше в глубь этого сумеречного леса. И казалось, что духоте и пряной влажности, поднимающейся от сырой и жирной земли, не будет конца.

Дышать становилось все труднее. Лес наваливался на нас, пытаясь прижать к земле и задушить там. Временами на тропе проступала зловонная красноватая жижа. Стайка зеленых попугаев, перелетая с дерева на дерево, с любопытством следила за нашим передвижением. На тропу вышла обезьяна, постояла и нехотя уступила нам дорогу. Миль через пять деревья стали редеть, отступили от тропы, и она теперь петляла в густой траве. В одном месте трава была сильно примята на довольно обширной площади. «Как будто стадо слонов ночевало», – подумала я, не подозревая о том, что это может иметь здесь буквальное значение.

– Посмотрите, – сказал господин Кришнан, – здесь ночевали слоны. Ночью эта тропа опасна.

– Я надеюсь, что мы дойдем до ночи?

– Как знать… – пожал плечами господин Кришнан.

И мы снова двинулись в путь, перебрасываясь короткими, скупыми фразами. Мы шли, казалось, в никуда. Никто из нас не знал, когда и чем это кончится. Наконец деревья расступились, стало светлее. Сквозь разорванные тучи проступило низкое предзакатное солнце. Господин Кришнан вдруг остановился и приложил палец к губам.

– Тсс… – прошипел он.

«Слоны? Тигры? Пантеры?» – пронеслось у меня в голове.

– Тсс, – повторил господин Кришнан еще раз, показывая куда‑то вверх.

Я подняла голову и увидела на высоком дереве бамбуковую хижину. С дерева спускалась лестница, сплетенная из лиан.

– Кажется, пришли, – сказал господин Кришнан. – Это их хижина.

Метров через двести мы увидели лесистый пригорок, на котором стояла бамбуковая хижина. Стены хижины не доходили до крыши, и поэтому она производила впечатление чего‑то легковесного, временного. Внизу под пригорком шумела река, по которой мы ориентировались в пути. На пригорке между деревьями были разбросаны клочки тапиоковых полей. И на этих деревьях тоже были хижины. Теперь я была уверена, что мы дошли. Но вокруг было пустынно. И только около хижины на пригорке бродили козы, и между ними носилась маленькая поджарая собака. Собака почему‑то нас не почуяла, и мы стали подниматься на пригорок. Вдруг рядом в кустах что‑то зашуршало. Мы остановились. Из кустов на нас, не мигая, смотрели три пары пораженных мальчишеских глаз. Старшему мальчику было лет двенадцать, младшему – не больше пяти. Все трое были вооружены луками. Мальчишки, казалось, приросли к земле, не в силах сдвинуться с места.

– Вы кто? – спросила я.

Все дружно молчали.

– Кто вы? – повторил Кришнан.

Мальчишки усиленно сопели, но молчали. И неожиданно младший взревел. Как сирена. Сначала тонко и протяжно. Потом перешел на басовые ноты и кончил всплеском самого горестного плача. Все растерялись. И мальчишки и мы.

– Где твоя мать? – спросила я малыша.

Он, продолжая плакать, махнул рукой в сторону хижины, стоявшей на пригорке.

– Идем! – и я взяла младшего за руку.

К моему удивлению, он не стал вырываться. Потихоньку поскуливая и всхлипывая, он покорно пошел со мной. Когда мы подошли к хижине, из нее вышла женщина с густой гривой вьющихся волос и обнаженной грудью. В руках женщина держала глиняный горшок. Увидев сына со мной, она замерла, выпустила горшок из рук и глазами, полными ужаса, уставилась на меня.

– Здравствуйте, – сказала я.

Но женщина стала пятиться к хижине, продолжая безмолвно смотреть на меня.

– Эй, амма! – позвал ее Кришнан. – Она – не дух, она человек. Не бойся. Мы пришли в гости.

Женщина обессиленно опустилась на землю и тихо спросила:

– Разве люди бывают такие белые? Разве у людей бывают светлые глаза?

– Ой, амма! – засмеялся господин Кришнан. – Люди бывают даже красные и желтые. Не то что белые.

– Первый раз слышу, – печально покачала головой женщина. – А ты правду говоришь, пришелец?

Пришелец поклялся, что правду.

– Ладно, – как‑то обреченно согласилась она. – Раз пришли, будете гостями.

В мою сторону ей смотреть не хотелось. Я положила перед женщиной и детьми конфеты в пестрых бумажках.

Младший сразу потянулся к ним, но женщина шлепнула его по руке и отодвинула конфеты.

– Ешь, – сказала я.

– Я не знаю, что это такое, – женщина упрямо покачала головой. – Первый раз вижу.

– Смотри, – сказал господин Кришнан и бросил в рот конфету. – Видишь, я ее съел. Не отравился и не умер.

Женщина осторожно развернула конфету. Долго смотрела на нее и с тяжким вздохом приговоренной жертвы положила в рот. И выражение печальной обреченности в ее глазах сменилось удивлением, а удивление радостью неожиданного открытия.

– Ишь ты! – сказала она. – Вкусно, как мед.

И, повернувшись ко мне, спросила:

– Ты где взяла это?

– Там, за большим озером, – махнула я рукой.

– Там всем дают? – живо поинтересовалась женщина.

– Нет, не всем. Только за деньги.

– За деньги? – задумалась она. – А что это такое?

Я положила перед ней несколько монеток.

– Красивые… – она осторожно прикоснулась к монеткам.

– А их где дают?

– Там же, – сказала я.

Женщина примерила серебряную монетку к груди и еще раз сказала:

– Красивые. Можно ожерелье сделать.

– Ну возьми и сделай.

Женщина сгребла монетки в горсть и, еще не веря своему счастью, переспросила:

– Ты разрешаешь? Я сделаю, да?

Так с помощью конфет и монеток я из мира белых духов перекочевала в мир людей.

Женщину звали Айрави, а деревня называлась Айранкаль. В деревне было тридцать хижин, разбросанных далеко друг от друга по джунглям у горной реки. Хижина на пригорке была «дневная». Ночью все уходят спать на деревья. А в хижине остаются только те, кто отгоняет ночью диких слонов. Слоны приходят в деревню, вытаптывают тапиоковые поля и нападают на людей. Слонов отпугивают криками и огнем. Иногда в деревню приходят тигры и пантеры. Поэтому лучше всего спать на дереве.

Айрави объяснила, что все каникары сейчас в лесу, но скоро вернутся, так как солнце уже садится. В лесу после захода солнца оставаться нельзя.

Потом вернулись люди из леса. Они шли вереницей. Женщины, дети, мужчины. Они несли корзины с накопанными за день кореньями, связки дров, дикие ягоды в узелочках и подстреленных лесных крыс.

Пришел вождь деревни Сиданкани. Коренастый, сильный, с лицом, изуродованным шрамами. Вождь тоже удивился. Но ничем не выдал своего удивления. Айрави хлопотала около очага. В горшке на очаге варились длинные оранжевые корни «нуру». Когда корни были готовы, Сиданкани пригласил к горшку гостей, и мы повели с ним степенную беседу.

На джунгли и тапиоковые поля постепенно наползали сумерки. Потом они сменились темнотой. От реки и земли поднималась промозглая сырость. Взошла яркая луна и осветила хижины, листья пальм и деревьев и дальний горный хребет.

– Амма, – сказал вождь, – ночью внизу оставаться опасно. Я отведу тебя в хижину на дереве. Там тебе будет спокойно.

Я была слишком уставшей и поэтому, наверно, согласилась. Мы подошли к дереву, с которого спускалась бамбуковая лестница. В высокой кроне угадывалось какое‑то сооружение. Поднявшись по лестнице, в которой было не менее тридцати метров, я оказалась в хижине с бамбуковым полом и такими же стенами. Тут, наверху, свободно разгуливал ветер, проникая сквозь щели стен и неплотно пригнанную крышу. Я завернулась в плащ и улеглась на полу. Наверно, я сразу заснула. Я не знала, сколько я проспала. Проснулась я от пронизывающего холода. И не сразу смогла понять, где нахожусь. Пол хижины раскачивался подо мной, как палуба корабля. Бамбуковые бревна, связанные лианами, скрипели и стонали. Совсем близко над головой шумела крона дерева. «Ну да, – вспомнила я, – я же в хижине на дереве».

Холодный ветер, ночь и оторванность от земли пробудили во мне склонность к размышлениям. Я стала думать о том, сколько тысяч, а может быть, и миллионов лет потратил человек, чтобы слезть с дерева и на твердой земле создать свою человеческую культуру. А я, поздний продукт этой многовековой и развитой культуры, снова вернулась на дерево и при этом не испытала никакого неудобства и никаких угрызений совести. Да, со мной было что‑то не так. Над этим стоило подумать.

Через некоторое время я поняла, что являюсь позором своего атомного века. Я предала свою цивилизацию, хотя над ней трудились лучшие умы человечества. Надо было слезать с дерева, и немедленно. Но вместе с тем я ясно сознавала, что здешняя земля не принадлежала ни моему веку, ни моей цивилизации. На этой земле росли гигантские деревья и бродили дикие слоны и пантеры. Я выглянула в дверной проем и сквозь ветви далеко внизу увидела желтый огонь костра. Огонь притягивал меня, как и всякого первобытного человека. Огонь был началом моей цивилизации. Очень далеким началом. И если я вернусь хотя бы к этому началу, мне станет легче. А дикие слоны, пантеры и прочие тигры? Как быть с ними?

– Но почему дикий слон должен выйти именно на меня, почему тигр должен съесть именно меня? – ответила я себе. Этот довод показался мне неопровержимым. Я нащупала ногой в темноте первую ступеньку шаткой лестницы и стала спускаться. Туда, к земле, к огню…

Начало, вероятно, было именно таким, каким я увидела его в ту ночь. Они сидели у костра, прислонившись спинами к бамбуковой стене хижины. Женщины и мужчины. Полуобнаженные, маленькие, темнолицые. На плечи некоторых из них были накинуты грязные тряпки. И только вождь Сиданкани сидел, завернувшись в медвежью шкуру. Тут же рядом у огня примостились собаки. А вокруг стояли темные джунгли, и ветер шумел в кронах гигантских деревьев. В этих окружавших их джунглях и горах все было крупным, высоким и значительным. И от этого фигурки людей, жмущихся к огню, казались совсем маленькими, беспомощными.

Пламя костра освещало изуродованное шрамами лицо вождя. Он задумчиво улыбался одной стороной рта, и эта странная улыбка придавала его лицу какое‑то трагическое выражение. Он был самым сильным из них и отвечал за них. Но он был частью их и ничего не мог для них сделать. Он не мог вывести их из джунглей туда, к сияющим в ночи городам. Он не мог вернуть им земли, которые отняли у них, чтобы создать в горах прекрасное озеро. Он ничего не мог. В этих лесных трущобах он делил с ними до конца их странную, нелепую судьбу.

Я не знаю, о чем думал вождь, смотря в огонь. Но вот он наклонился вперед, потом откинулся и запел песню. Низким печальным голосом. Песня была древняя. Может быть, очень древняя. Я не могла разобрать ее слов. Да и не пыталась этого сделать. Своеобразный ритм песни и ее мелодия завораживали, уводили куда‑то в сумеречный мир первых снов человека. И моя мысль, усыпленная этой песней, покачивалась, как челнок без руля, на темной воде древней мелодии. Потом ее что‑то нарушило. В нее вплелись два женских голоса. Заскрежетали кокоры. Заскрежетали ритмично и слаженно. И песня, обретя новую жизнь, пыталась разорвать темноту, но не смогла. О чем они пели? О том, что их окружает. О джунглях, о кореньях, о том, что они делают, о диких слонах, которые топчут их тапиоковые поля, о пантере, которая предательски прыгает на спину человека.

И вдруг в джунглях раздался крик. Печальный и одинокий.

– О‑о‑о! О‑о‑о!

Ему откликнулся другой.

– О‑о‑о! О‑о‑о!

Но песня не прекратилась.

– Что это? – спросила я у сидящего рядом.

– Дикие слоны, – спокойно ответил он. – Они всегда приходят в это время. Наши сторожа их пугают.

И снова:

– О‑о‑о! О‑о‑о!

Несколько человек поднялись от костра. Они зажгли факелы и исчезли в ночи, растворившись в ней, как призраки.

Я задремала. Но сквозь дремоту я продолжала слышать эту бесконечную песню. Временами она уплывала куда‑то, но потом снова начинала отчетливо звучать. Я открывала глаза и опять видела прокопченную стену бамбуковой хижины, огонь костра и темные лица людей. Но теперь я не знала, было ли это началом или концом. Концом древней расы австралоидов, разбитой на группы и заброшенной в джунгли, обреченной на вырождение и постепенное угасание. Концом расы, потерявшей возможность к движению…

Перед рассветом тьма сгустилась. Я отошла от костра и увидела на темном небе крупные звезды. На юго‑западе стояла какая‑то странная лиловая звезда. Потом запели петухи, и я поняла, что скоро уже рассвет. Кусок неба над горами на востоке стал светлеть. И призрачный его свет смешивался с туманом, который поднимался над джунглями и горами. Звезды постепенно гасли. И когда погасла лиловая звезда, запели птицы. Мужчины подбросили дрова в костер. Из хижины вышла женщина и, усевшись на корточки перед огнем, стала чистить тапиоку. Над горами поплыли оранжевые облака – предвестники солнечных лучей. Вереница людей уходила сквозь туман в джунгли. Начинался новый день.

 

10. Карри из крысы

Во‑первых, что такое карри? Карри – это острый соус. Его делают иногда из мяса, иногда из овощей. Здесь речь пойдет о мясном карри. Мясо в соус кладут разное. Говядину, баранину, курятину. И даже мясо дикого кабана. Каникары делают карри из мяса лесной крысы. И карри, приготовленное таким образом, считается лучшим деликатесом. А деликатесами, как известно, угощают гостей. Конечно, самых уважаемых и почетных гостей. В этот ранг я попала через три дня после появления в деревне Айранкаль. Я очень этим гордилась. Но день расплаты наступил скоро.

С утра Сиданкани отправился в лес осматривать ловушки. Вернулся он из леса веселый и довольный. Он нес на палке пять крыс, связанных за хвосты. Я равнодушно наблюдала за Сиданкани, не думая о том, что пойманные крысы могут иметь ко мне хотя бы малейшее отношение.

Сиданкани ловко освежевал крыс, и Айрави, отставив обычные коренья, стала готовить из них карри. И даже тогда я не заподозрила ничего худого.

Айрави готовила карри. Сиданкани подвешивал к дереву веревки из коры для тетивы луков и растягивал их с помощью груза. Я сидела перед хижиной и смотрела на реку. А маленький Чандырикани затаился в кустах в засаде и метил из лука поочередно в головы Айрави, Сиданкани и мою.

Сиданкани кончил возиться с веревками, выгнал Чандырикани из его засады и подсел ко мне. Сначала он, как и я, смотрел на быстро текущую реку. Потом втянул ноздрями запах, исходивший от крысиного карри, и, придя в отличное расположение духа, доверительно сказал:

– Сегодня, амма, ты попробуешь нашу лучшую еду.

– Хорошо, – бездумно согласилась я, продолжая смотреть на струи воды. Вода, освещенная предзакатным солнцем, постепенно становилась розовой.

– Хорошо, – повторила я и вдруг поняла, что сказала что‑то не то. Мой мозг вновь обрел способность к сопоставлениям. Я вспомнила пять пойманных крыс, их шкурки, лежащие на траве, Айрави, суетящуюся около горшка с карри, и выражение блаженства на лице Сиданкани, втягивающего ноздрями запах готовящейся пищи.

«Так и есть», – подумала я. И еще не веря до конца в надвигающееся на меня бедствие, я с надеждой спросила Сиданкани:

– Какая еда?

– Карри из крыс, – торжественно произнес вождь. – Лучшая еда на свете.

Розовые струи воды поплыли у меня перед глазами. Хижина на дереве, в которой я спала в первую ночь, закачалась, готовая рухнуть вместе с деревом.

– Из крыс? – переспросила я.

– Для тебя только из крыс, – клятвенно заверил Сиданкани.

Я впала в глубокую задумчивость, чем немало удивила вождя.

– Не расстраивайся, амма, – успокоил он меня. – Карри хватит на всех. А тебе мы дадим самую большую порцию.

– Знаешь, Сиданкани, я спущусь к реке, прогуляюсь.

– Иди, иди, – охотно согласился вождь. – Как только все будет готово, я тебя позову.

Я спустилась к реке и села на камень. «Ну что теперь делать? – лихорадочно соображала я. – Съесть карри из крыс? Плохо. Не съесть? Отказаться? Совсем плохо. Тогда лучше сразу уйти из этой деревни и этих джунглей. Кто будет иметь дело с гостем, который пренебрег высшей почестью племени?»

Получалось все, действительно, нелепо. Господин Кришнан ушел в соседнюю деревню, и мне не с кем было даже посоветоваться. Я поняла, что в моей жизни наступил очередной черный день. И вдруг – как озарение. Я вспомнила, что в этой стране есть вегетарианцы.

Простые вегетарианцы. И каникарам, конечно, это известно. Я готова была кричать от радости, я готова была даже вопить. И когда Сиданкани позвал меня ужинать, я с лицемерным вздохом сожаления бросила взгляд на горшок с лучшей едой на свете и сказала, что я вегетарианка.

– Аё! – сокрушенно закачали головами Айрави и Сиданкани.

На моем лице была такая искренняя печаль, что оба бросились меня утешать.

– Ничего, ничего, – говорил Сиданкани. – Такое бывает! Вот тут недалеко жил отшельник, так он тоже не ел мяса. Мудрец Агастья тоже, говорят, не ел мяса. Ничего, амма, не расстраивайся. Айрави, – сказал он, – свари гостю тапиоку.

И в который раз передо мной положили тапиоку и коренья. Я все добросовестно съела.

Но на одних кореньях и тапиоке не проживешь. Мой цивилизованный желудок требовал разнообразия. И я стала изыскивать это разнообразие. По деревне бегали куры. Поджарые, с сильными когтистыми лапами, они были удивительно агрессивны. Куры вели постоянную войну с собаками. И в этой войне именно куры почему‑то оказывались сильной стороной. Они устремлялись на собак, хищно вытянув вперед клювы. Собаки сдавались без боя. Они падали на спину, поднимали вверх все четыре лапы и визжали жалобно и просяще. Курица обычно наносила поверженной жертве один‑два удара клювом и гордо удалялась. Однако явная агрессивность натуры не позволяла ей долгое время пребывать в мирных условиях. Через некоторое время она опять выносилась с кудахтаньем и устремлялась на непонравившуюся ей собаку. И снова все повторялось.

Я никогда не видела таких сумасшедших кур. Но подозревала, что даже такие куры должны нестись. Яйца были бы неплохим добавлением к лесным кореньям и тапиоке. У Сиданкани кур не было. Его обширное семейство, состоящее из пятнадцати человек, успешно расправилось с этой живностью еще в прошлом году. Зато были куры у Карумпи. Ее хижина, напоминающая навес, стояла далеко от реки. И я отправилась к Карумпи.

Карумпи в одной короткой юбке возилась по хозяйству и по ходу дела еще успевала воспитывать пятерых голых сорванцов в возрасте от четырех до восьми лет. Правда, методы воспитания не отличались разнообразием и сводились к шлепкам, которые раздавались, как только Карумпи подбрасывала дрова в очаг. Увидев меня, Карумпи немедленно вытолкала из хижины всю голопузую команду и пригласила меня к очагу.

– У тебя есть куры? – дипломатично начала я.

– Конечно, есть, – ответила Карумпи.

– И они несут яйца?

– А что же им еще делать? – удивилась Карумпи.

– Я бы взяла у тебя несколько штук, – сказала я.

Ни слова не говоря, Карумпи удалилась в темный угол хижины и положила передо мной четыре яйца. По привычке своего цивилизованного мира я достала из кармана деньги.

– Что ты! Что ты! – запричитала Карумпи. – Мне это не нужно. Я дала тебе яйца так.

Четыре яйца были щедрым подарком. А щедрость надо вознаграждать. Я вспомнила, что у меня осталась последняя пара сережек. Сережки, взятые на случай попадания в сферу товарных, но не денежных отношений. Я протянула Карумпи сережки.

– Вот тебе мой подарок, – сказала я.

– Аё! Аё! – запричитала Карумпи. – Какой подарок! У меня никогда таких не было!

И она, приплясывая, прошлась по хижине. Вся команда сорванцов немедленно появилась в хижине и уставилась на блестящие кольца сережек. Карумпи метнулась снова в темный угол и извлекла оттуда еще два яйца.

– Вот последние. Бери, бери.

Я отказалась. Мне не хотелось брать последние.

– Какие сережки! Какие сережки! – в восхищении восклицала Карумпи и немедленно вдела их в уши.

Горшок на очаге выкипал, сорванцы принялись шкодить, но Карумпи уже ни на что не обращала внимания. Она покинула хижину и, сверкая новыми серьгами, отправилась в деревню.

Результат прогулки Карумпи по деревне оказался самым неожиданным для меня. Через полчаса у хижины Сиданкани появилась толпа женщин. И каждая принесла яйца. Они бережно складывали их у входа в хижину. И у меня на глазах стала расти гора, напоминающая верещагинский «Апофеоз войны». Только вместо черепов были яйца. Боевые куры не посрамили своего племени.

Сначала я растерялась. Потом произнесла речь. Я сказала:

– Дорогие женщины, матери и сестры! Благодарю вас за трогательную заботу обо мне. Но вы принесли так много яиц, что я не смогу съесть их за всю мою жизнь. Поэтому я очень прошу вас, заберите их обратно. И еще я должна сказать вам, что у меня нет больше красивых и блестящих сережек. Я могу только подарить вам монетки на ожерелья. Но боюсь, что монеток у меня на всех вас не хватит. Женщины, матери и сестры! – взывала я к их совести. – Заберите, пожалуйста, яйца и накормите ими своих детей. Я вас очень об этом прошу.

Женщины стояли, как на митинге, прижав руки к бокам, и внимательно слушали. А впереди стояла Карумпи, победно сверкая новыми сережками. Когда я кончила, по толпе пронесся вздох разочарования. Лица женщин выражали искреннюю печаль. А я очень жалела, что весь мой запас женских украшений кончился. В полном молчании они начали разбирать яйца. Но с полсотни все же осталось лежать на месте.

– А эти? – спросила я их.

– А эти, – назидательно сказала мне старая Пароди, – мы принесли тебе так. Не за сережки. Хотя сережки, – добавила Пароди со вздохом, бросив взгляд на Карумпи, – очень, очень красивые. Я никогда таких не видела.

Так завершилась «яичная история». Но с тех пор я чувствую себя в долгу у женщин далекой деревни каникаров.

 

11. Бог живет на горе, а люди в пещере

Когда поднимали уровень озера Нейяр, превращая его в водохранилище, то затопили прибрежные джунгли. В этих джунглях стояли деревни каникаров, были их погребения, священные рощи и священные камни. Под водой осталась каменная платформа, на которой обитала богиня Тамбуратти‑амма. Богиня утонула вместе с платформой. Раньше, когда Тамбуратти‑амме ежегодно приносили жертвы, она защищала жителей деревни Айранкаль. Ей молились, и она предотвращала бедствия. Но говорят, что с тех пор как Тамбуратти‑амма ушла под воду, бедствия один за другим обрушиваются на Айранкаль. Дикие слоны вытаптывают поля тапиоки, пантеры бросаются на людей, пчелы улетели на ту сторону озера, ягод стало меньше, а люди начали болеть, и даже заклинания жрецов не спасают их от смерти.

У каникаров Айранкаля оставалась еще одна надежда – бог гор Перакунатты, который жил на большой горе по соседству с деревней. И тогда стали делать ему подношения. Но бог гор оставался почему‑то равнодушным к этим подношениям, даже петушиные жертвы не тронули его каменное сердце. Он не смог отвести от каникаров ни одного бедствия. И тогда Сиданкани решил, что нет смысла тратиться на такого бесполезного бога.

Теперь никто не ходит на священную гору и не кладет там бананов, тапиоки и бетеля. Так жители Айранкаля наказали нерадивого бога. Они порвали с ним всякие отношения. Священных камней в округе, достойных поклонения, почти не осталось. Правда, есть еще два камня, но у них сомнительная репутация. И поэтому каникары до сих пор не решили: поклоняться им или предать их забвению. А история этих двух камней вот какая.

Когда‑то очень давно в реке, что течет около Айранкаля, появилась рыба. Огромная и очень опасная рыба. Она занималась тем, что проглатывала людей. А людей в то время было совсем мало. И каникары боялись, что рыба всех проглотит и никого не останется. А тут еще одна беда свалилась на племя. Мало им было прожорливой рыбы, так явился мудрец Агастья. И ничего лучшего не нашел, как посадить волшебное дерево. От этого дерева быстро пошли другие деревья. И деревья эти росли, росли и наконец закрыли солнце. Тогда стало совсем трудно жить людям.

Рыба пользовалась темнотой и заглатывала одного каникара за другим. Теперь люди боялись даже набрать воды в реке. В те времена еще был жив бог Аранату. Теперь он вместе с Тамбуратти‑аммой покоится на дне водохранилища. Каникары стали просить бога им помочь. Они сделали ему обильное подношение. И Аранату в отличие от Перакунатты не остался равнодушным ни к подношениям, ни к бедствиям каникаров. Он взял большой топор и вырубил все зловредные деревья, которые заслонили солнце. И вновь джунгли наполнились светом. Потом Аранату пошел на берег реки Нейяр и выловил из нее огромную рыбу. Он ударил, по ней топором, да так сильно, что одна часть рыбы пролетела над джунглями и упала далеко – в Веллиюре. И превратилась в камень с одним глазом. А вторая часть так и осталась лежать на берегу Нейяра, неподалеку от Айранкаля. И место это теперь называется Чидаламинаветиясталам – «место, где разрубили рыбу Чидала». Вторая часть рыбы тоже превратилась в камень с одним глазом. В этом самом месте лет пять тому назад произошло событие, после которого на лице Сиданкани остались страшные шрамы.

Сиданкани в то утро резал бамбуковые планки для стены своей хижины. Он работал долго и не обратил внимания на шорох, который время от времени раздавался где‑то за бамбуковой рощей. Как выяснилось потом, по соседству с Сиданкани медведица и медвежонок лакомились муравьями. Сиданкани насторожился только тогда, когда раздалось урчание. Но было уже поздно. За спиной у Сиданкани стояла сплошная стена бамбука, а прямо на него, поднявшись на задние лапы, двигалась медведица. Около муравейника стоял медвежонок и с любопытством разглядывал обоих.

Медведица бросилась вперед и вцепилась Сиданкани в бедро. Ему удалось вывернуться, но кусок его собственного мяса остался в зубах у зверя. От неожиданности Сиданкани выронил нож и никак не мог его найти. Мешала резкая обжигающая боль в бедре. Медведица сделала второй рывок и на этот раз вцепилась Сиданкани в лицо. Кровь залила ему глаза. Он ничего не видел и только чувствовал, как зверь заламывает ему голову назад. Почти падая, Сиданкани на ощупь протянул руки вперед. Ладони уткнулись в шерсть зверя. И тогда, в какой‑то последний момент, он схватил медведицу за горло и стал душить. Медведица задышала со свистом, потом захрипела. Руки Сиданкани от напряжения свела судорога, но он почувствовал с облегчением, что зверь оставил его голову. Медведица сделала мощный рывок и освободилась из рук человека.

Сиданкани провел по лицу и ощутил под рукой клочья мяса и кожи. Лицо нестерпимо горело. На какое‑то мгновение он снова увидел медведицу, стоявшую перед ним на задних лапах. И тогда он бросился на нее. У него не было другого выхода. Ему нужно было во что бы то ни стало пробиться к тропинке. Медведица, не ожидавшая толчка, потеряла равновесие и шлепнулась в траву. Но сейчас же поднялась, оглянулась и увидела медвежонка – живого и невредимого, стоявшего у муравейника. Она что‑то проворчала и неожиданно, повернувшись к Сиданкани спиной, затрусила к медвежонку. Медвежонок радостно прыгал вокруг нее. Медведица подтолкнула его носом, и оба исчезли в зарослях.

Сиданкани от боли и пережитого испуга потерял сознание. Когда он очнулся, солнце стояло уже низко. Сиданкани лежал в луже крови. Он хотел крикнуть и позвать на помощь. Но из горла вырвался только хрип, а порванное лицо отозвалось страшной режущей болью. И тогда Сиданкани пополз, помогая себе одной ногой. Вторая распухла и не двигалась. Он не помнил, сколько времени он полз. Кровавый след тянулся от реки до деревни Айранкаль. Недалеко от своей хижины он снова потерял сознание. И тут его заметили дети. Когда прибежали взрослые, конечности Сиданкани уже стали холодеть.

Три месяца деревня выхаживала своего вождя. Варили настои целебных трав, жрец читал заклинания. Сиданкани выжил. Он оказался крепким человеком, этот вождь Айранкаля. Но с тех пор и он сам, и все жители деревни находятся в недоумении: медведица напала на Сиданкани, потому что в том месте лежал злополучный камень, бывший когда‑то рыбой Чидала, или она оставила Сиданкани, потому что камень обладал какой‑то силой. До сих пор эта проблема решения не получила.

– А ты как думаешь? – спросил меня как‑то Сиданкани.

Я пожала плечами. Мои знания так далеко не заходили.

– Вот видишь, даже ты не знаешь, – вздохнул вождь. – А кто же знает?

Поэтому к камню с одним глазом каникары относятся нейтрально. Они ждут какого‑нибудь случая, который бы без всяких сомнений доказал или зловредность камня, или его причастность к категории священных предметов. Но, как говорится, поживем – увидим…

Айранкаль. Хижины на деревьях. Прошлое человечества. А в пяти милях от Айранкаля еще более далекое его прошлое. Место это называется Паттаямвечаапу, что значит «место среди скал». И в пещере среди скал живут люди. Такие же каникары, как и в Айранкале. Живут, как жили их предки тысячи лет назад.

Представьте себе две огромные округленные скалы, упирающиеся в стену, образованную гранитной горой. Над скалами, как крыша, нависает плоская каменная плита. Проход между двумя скалами заделан бамбуковой стеной с дверным проемом. У закопченной каменной стены – костер. Его дым поднимается куда‑то вверх и исчезает в расселине между камнями. Сквозь расселину проникает слабый свет. Настолько слабый, что он не достигает земляного пола пещеры, на котором горит костер.

У костра сидит темнолицая женщина, обнаженная по пояс. Космы нечесаных волос лежат на спине и плечах. Каждый раз, когда она поправляет дрова в костре, космы падают ей на глаза, и она нетерпеливым движением отбрасывает их. Дрова разгораются, и блики пламени пляшут по лицу мужчины. У мужчины широкий нос, толстые губы и взлохмаченные, завивающиеся в мелкие кольца волосы. Мужчина натягивает тетиву на лук, но, видимо, прочность тетивы ему не нравится, и он то надевает ее, то снова растягивает и снимает. У ног мужчины лежит собака и задумчиво смотрит в огонь.

Я подумала, что это – первая прирученная собака. Наверно, это так и было. Потому что все остальное тоже было первое. Первый огонь, первое жилище и, наверно, первые люди. Так мне показалось в тот день.

Я знала, как звали мужчину и женщину – Ичоти и Пароди. Они приходили в Айранкаль, чтобы пригласить меня к себе в пещеру. Я опустилась у костра и задала не очень умный вопрос:

– Так и живете?

– Так и живем, – ответила Пароди. – А что, плохо?

Ичоти посмотрел на меня и вздохнул.

– Нет, ничего, – поспешила я заверить Пароди.

– Слон сюда не заберется, – начал Ичоти, – гору разрушить не сможет, дождь сюда не попадает, а камень держит хорошо тепло. И вода совсем близко.

– Это где же? – удивилась я.

Я не заметила поблизости даже ручейка.

– Идем, – поднялся Ичоти.

Мы вышли из пещеры, и я услышала звук льющейся воды.

– Куда ты смотришь? – сказал Ичоти. – Вон, смотри туда.

Неподалеку от пещеры стоял глиняный горшок, и в него действительно лилась вода. Она лилась из укрепленных на подпорках половинок бамбуковых стволов. Стволы были соединены друг с другом и тянулись откуда‑то из зарослей. Так я увидела первый водопровод.

Наверно, я бы увидела здесь еще немало интересного, но под вечер явился Сиданкани и сказал, что если я сейчас же не отправлюсь в обратный путь, то меня растопчут дикие слоны и съедят тигры, которые имеют привычку бродить по ночам в самых неожиданных местах. Мне пришлось подчиниться. Как‑никак Сиданкани был вождем. Да и встреча с дикими слонами меня почему‑то не привлекала.

А назавтра был уже настоящий обратный путь. Путь к берегу большого озера Нейяр. Мы без труда нашли серый валун, куда причалила несколько дней назад наша лодка. Над рекой стояло высокое полуденное солнце. Поверхность воды ослепительно блестела. Здесь, на открытом месте, было очень жарко. Порой мне казалось, что от моей кожи поднимается голубоватый дымок и я начинаю гореть. Прибрежные кусты и деревья совсем не давали тени. Мы сидели с господином Кришнаном на «необитаемом» валуне, как два Робинзона, легкомысленно оставившие своих Пятниц далеко в джунглях. А лодки все не было. Пели птицы, плескалась вода о валун, шумел ветер в деревьях.

Первым не вытерпел господин Кришнан.

– А что, если они забыли о нас? – спросил он.

– Ну забыли так забыли, – ответила я, мучаясь от жажды и жары. – Во‑первых, жизнь без приключений не интересна, сказал один мой хороший знакомый. А во‑вторых, мы всегда можем вернуться снова к каникарам.

Снова томительно потянулись часы ожидания.

– Если возвращаться, так надо сейчас, – забеспокоился господин Кришнан. – Если мы уйдем часом позже, нам не миновать зверей, идущих на водопой.

Господин Кришнан, как всегда, был прав.

Не успела я подняться с валуна, как в мир привычных звуков вторглось что‑то постороннее. Мы прислушались. Через несколько минут у нас уже не было сомнения, что это звук лодочного мотора.

– Ура! – оголтело закричал господин Кришнан и почему‑то запрыгал на валуне.

А я получила полное представление о том, как вели себя при виде паруса все потерпевшие кораблекрушение робинзоны.

– Ура! – еще раз прокричал господин Кришнан, но уже с меньшим энтузиазмом. Из‑за поворота показалась лодка, и, конечно, пройти мимо нас она никак не могла. Это было ясно даже господину Кришнану.

Потом мотор заглох, и Раман, одарив нас белозубой улыбкой, бросил нам причальный конец…

 

12. Меч раджи и племя вишаванов

Все началось с того, что потерялось целое племя. Таинственно исчезло с лица керальской земли. Племя называлось вишаваны. Вишаваны тоже были австралоидами. И их надо было найти.

– Вишаваны? – переспросили меня в правительственном отделе, ведающем племенами. – Первый раз слышим. Каникаров знаем, панья знаем… Вы, может быть, перепутали название?

Нет, название я не перепутала. Я не имела такой дурной привычки. О вишаванах я узнала из книги керальского этнографа Кришны Айера «Касты и племена Траванкура», которая вышла еще в 30‑х годах. В книге о вишаванах было написано мало. Но я запомнила три главные, с моей точки зрения, вещи. Во‑первых, что вишаваны обитают где‑то в округе Коттаям (автор не давал точного их расположения). Во‑вторых, что они использовали древнейшее оружие австралоидов – духовые ружья, из которых стреляли стрелами. И наконец, в‑третьих. В веке восемнадцатом местный раджа подарил вождю вишаванов меч, браслет и кусок шелковой ткани. Вождь, которого, по утверждению Кришны Айера, звали Валия Пандиян, браслет надел на руку, в шелк задрапировался, а мечом стал рубить головы непокорных соплеменников. Вот, собственно, и все. В книге было еще описание некоторых обычаев вишаванов, но они ничем существенным не отличались от обычаев остальных племен. Только три вышеупомянутых момента выделяли вишаванов среди керальских австралоидов.

Тривандрам нам ничем не помог. Тогда мы погнали наш «Викинг» в Коттаям. Все‑таки этот округ был упомянут в книге. В Коттаяме, в местном коллекторате, тоже ничего не знали о вишаванах. Но зато в местной библиотеке нашлась книга Луиза «Племена Кералы». Автор утверждал, что вишаваны откочевали, но куда – он умолчал.

– Ну, что же, – вздохнул господин Кришнан. – Будем искать вишаванов сами. Это тоже неплохое приключение.

И мы устремились к лесистым отрогам Западных Гхат. А по дороге решили останавливаться в каждом городке и спрашивать о вишаванах чиновников, которые занимались племенами. Чиновники эти имели странный титул – инспектора по благосостоянию.

В первом же городке Тходупужа вышеупомянутый инспектор никакого представления о вишаванах не имел. Но зачем‑то уселся в наш «Викинг» и доехал с нами до границы своего района. В Муваттупужа инспектором была женщина. Вопрос о вишаванах ее почему‑то рассмешил. И так сильно рассмешил, что она продолжала смеяться до самого того момента, когда шофер повернул ключ зажигания. Мы поняли, что на местные власти надеяться не приходится. Оставались лесники, вернее, лесничий.

Второй день мы блуждали по горным дорогам. И наконец, у реки Перияр мы обнаружили поселок, где жил лесничий. Лесничий оказался молодым, образованным и приветливым.

– Вишаваны? – задумался он. – Убей меня бог, что‑то я о таких не слышал. Но вы не огорчайтесь. За рекой Идамалаяр, говорят, живет какое‑то племя. Может быть, это ваши вишаваны?

– Может быть, – согласились мы уныло.

На реке Идамалаяр, в горах, сооружался ирригационный комплекс. Рубили джунгли, взрывали скалы. По грунтовой дороге мы спустились километра на три ниже строительства. Дорога кончилась, и мы через заросли вышли к берегу реки. Она была очень похожа на реку Нейяр. Только берега оказались более низкими. По реке ходил плот, сделанный из тонких стволов бамбука. Плотовщик упирался длинным шестом в дно реки и причаливал то к одному берегу, то к другому.

– Эй! Эй! – прокричали мы плотовщику.

Он поднял голову и посмотрел в нашу сторону.

– Перевезти, что ли?

– Перевезти!

Плот медленно развернулся и направился к месту, где мы стояли.

Мы ступили на залитые водой бамбуковые стволы. Под нашей тяжестью плот осел, и вода поднялась по щиколотку.

– Теперь стойте спокойно, – предупредил плотовщик. – А то утонем.

И плот двинулся к противоположному берегу. На берегу, в зарослях, слышались крики, трещали ветви.

– Слона поймали, – равнодушно сказал плотовщик. И действительно, человек десять загонщиков возились около ямы. В яму попал молодой слон. Слон метался в яме и время от времени посыпал себя сырой землей из хобота. Загонщики шестами с крючьями подводили к яме веревочную петлю и пытались набросить ее на слона. Но каждая попытка кончалась неудачей. Загонщики кричали, но слон сбрасывал петлю. Он даже становился для этого на голову.

Слон тяжело дышал, а в его глазах метались отчаяние и страх. Они были очень выразительны, эти глаза, как у человека. Иногда страх и отчаяние сменялись яростной ненавистью. Слон бросался на отвесную стену ямы и вонзал в нее клыки. Но петля все‑таки захлестнула его. И тогда слон затрубил. Тоскливо и пронзительно. К яме подошли прирученные слоны и покорно потащили своего собрата на веревке по спущенным в яму бревнам. А слон все трубил и трубил. Как будто возвещал джунглям и всему миру о великой беде, случившейся с ним. О том, что уже до самой своей смерти он никогда не будет свободным.

Потные и усталые загонщики, тихо переговариваясь, расселись по краям ямы. Мы подошли к самому старшему из них и спросили о вишаванах.

– Вишаваны? Нет, не знаю, – ответил он, как отвечали нам многие до него. – Правда, если пересечь джунгли и перевалить гору Масляный камень, то там живут какие‑то люди. Но кто они, я не знаю.

– А кто знает туда дорогу? – спросила я.

– Я, – молодой парень, смущенно улыбаясь, поднялся с земли.

– Вот и отведи их туда, – сказал старший загонщик.

– Ладно, – согласился парень. – Сегодня уж, видно, слонов больше не будет, а я прогуляюсь.

И мы пошли с берегов «Реки между горами», так переводится Идамалаяр, в направлении горы Масляный камень. Наступил третий день наших поисков.

Лесная тропа круто шла вверх. Рядом с тропой местами кусты и трава были примяты. Здесь ночевали дикие слоны. Проводник шел впереди, ступая легко и бесшумно. Иногда он останавливался и делал нам знак рукой. Мы тоже останавливались. Проводник, методом, известным только ему одному, выяснял, нет ли поблизости опасности. Не бродят ли рядом свирепые дикие слоны, не сидит ли в засаде тигр, не крадется ли пантера.

Масляная гора оказалась довольно крутой. Не менее восьми километров бесконечного подъема. Временами тропу пересекали заросли высокой травы, сырой от еще непросохшей росы. В траве водились кровожадные пиявки, ловко вцеплявшиеся в ноги и даже заползавшие в ботинки. После них оставались ранки, которые долго кровоточили. У самой вершины проводник вдруг остановился как вкопанный и даже забыл сделать знак рукой. Он стоял неподвижно, устремив взгляд куда‑то в заросли. Я проследила за его взглядом и тоже остановилась как вкопанная. В зарослях происходило свидание двух кобр. Они стояли над травой, раскачиваясь и переплетаясь. Каждое их движение было исполнено грации и изящества. И временами что‑то человеческое проскальзывало в этих их движениях и ласке. Кобра, гибко откидывала длинную шею и мягко и нежно подставляла свое лицо (да, в тот момент мне казалось, что у нее лицо) под поцелуй партнера. Зрелище было завораживающим, но и не менее опасным. В такие моменты кобра не спрашивает, с какими намерениями ты остановился рядом с ней. Стараясь не дышать, мы на цыпочках благополучно миновали влюбленную пару. Начался спуск.

Вокруг сплошной стеной стояли джунгли. Кроны огромных деревьев были усеяны крупными красными цветами. Ветер обрывал лепестки, и они, опускаясь вниз, устилали красным мягким ковром тропу. Наш путь в буквальном, а не в переносном смысле был устлан цветами. Правда, этот путь был сначала устлан слоновым пометом, потом пиявками, ну, а теперь цветами. И это разнообразие было приятным. Так по цветам мы вышли в узкую горную долину. И неожиданно над зарослями кустарника я увидела длинную тростниковую трубку. Трубка во что‑то «прицелилась», и из нее вылетела маленькая стрела, устремившаяся куда‑то вверх. В кустах послышался шорох, трубка исчезла, и стало тихо. Нас заметили. Я подошла к кустам и услышала чье‑то прерывистое дыхание.

– Эй! – сказала я. – Выходи.

В кустах завозились, но никто не вышел.

– Вот я сейчас его… – с угрозой сказал господин Кришнан.

Эта шутливая угроза почему‑то возымела действие. Над кустами показалась голова лесного австралоида. Глаза смотрели настороженно и немного испуганно.

– Ну, выходи. Что стоишь? – сказал проводник.

– А, это ты! – улыбнулся австралоид, узнав проводника.

Он вылез из кустов, прижимая к себе древнее духовое ружье.

– Ты кто? – спросил господин Кришнан.

– Маланкоду.

– Кто? – удивилась я. – Ты же вишаван.

– Нет, – стоял на своем австралоид. – Я маланкоду.

И тут на господина Кришнана нашло озарение.

– И никогда не был вишаваном? – подозрительно спросил он.

– А как же! – австралоид растянул в улыбке толстые губы. – Мои предки были вишаванами.

– Какие, например?

– Мой дед был вишаваном.

– А ты не вишаван? Как же это так получилось? – поинтересовалась я.

– Да так вот и получилось, – почесал в затылке австралоид. – Когда‑то мы умели лечить от змеиных укусов, от змеиного яда – «виша». Поэтому нас и назвали вишаванами, а вообще‑то мы маланкоду, горцы.

– Кто бы ты ни был, – сказал господин Кришнан, – а мы тебя теперь не отпустим.

Австралоид вжал голову в плечи и, ища взглядом поддержки у проводника, отступил в кусты.

– Ну, ну! – грозно сказал господин Кришнан. – О бегстве не помышлять. Все равно догоним. Веди нас в деревню.

Австралоид уныло опустил голову и покорно поплелся впереди.

Деревня показалась не скоро. Мы пересекли горную долину, прошли под палящими лучами солнца открытое пространство и только тогда на пригорке заметили три аккуратные бамбуковые хижины. Наше появление в деревне переполоха не вызвало. Каждый продолжал заниматься своим делом. Женщины толкли неочищенный рис в деревянной ступе, мужчины мастерили ловушки, и даже наш новый знакомый принялся дуть в свою трубку, пытаясь сбить сидевшую на дереве птицу. И только вождь Моили, согнутый старик со зловещим выражением лица, которое совсем не соответствовало его характеру, принес циновку и сделал приглашающий жест.

О чем мы говорили? О многом. Все жители деревни постепенно присоединились к нашей беседе. Они были приветливы и радушны. Просто в первый момент они проявили свою традиционную вежливость при встрече гостя: первым его должен встретить вождь.

Деревня называлась Куркули. Она была удивительно чистой и аккуратной. Вождь Моили любил порядок во всем. Жители деревни тоже. Даже наша беседа была очень упорядоченной. Говорил в основном Моили. Остальные или дополняли или поправляли его. С толковыми поправками Моили соглашался, глупые категорически отвергал.

Когда‑то племя было большим, и оно жило в лесах Коттаяма. Мужчины охотились, а женщины выращивали рис на полях. Они и сейчас это делают. Под поля выжигали участки в джунглях. Когда земля истощалась, они переходили в другие места. Так они и кочевали с одного места на другое. Потом у них стали отбирать земли и теснить в горы. А совсем недавно приходил к ним важный чиновник и сказал, что все эти леса затопят, когда построят ирригационный комплекс. И им нужно будет уйти. Но никто из них не знает, куда уходить. Наверно, дальше, на восток. Но там уже кончаются горы и леса. А без леса племя не проживет. До сих пор они добывают в лесу съедобные коренья, мед, воск, тростник, слоновые бивни. Лет пятнадцать назад их было не менее тысячи человек. Они молились богине Бхадракали и ежегодно приносили ей в жертву петуха. И богиня защищала их от черной оспы. А потом почему‑то перестала защищать, и на племя напала черная смерть. Люди умирали каждый день, и некому было их хоронить. Некому было выполнить погребальную церемонию. Поэтому до сих пор духи этих умерших носятся в воздухе и причиняют много беспокойства. В тот год от всего племени осталось всего двести человек. А сейчас их триста. В год черной смерти опустели многие деревни. И осталось на все племя пять деревень. Эти деревни расположены далеко друг от друга на границе округов Коттаям и Тричур. Поэтому они редко видятся со своими родственниками. Да и люди в округе о них мало знают. Слишком немного их осталось. Всего триста человек на пять деревень.

Я слушала рассказ Моили и все‑таки не была уверена, что передо мной вишаваны. Может быть, они согласились с нами из вежливости? Уж очень мы настаивали на том, что они вишаваны. И тогда они придумали версию о предках вишаванах. Такое ведь тоже может случиться. Правда, два признака из трех были налицо. Они кочевали по округу Коттаям, и у них было духовое ружье – тумбитарам. Таким оружием не пользовалось ни одно племя Кералы. Но, во‑первых, по округу Коттаям кочевали и другие племена, а во‑вторых, тумбитарам мог быть и заимствован племенем у тех же вишаванов, которых они, возможно, когда‑то встретили. Оставался третий признак вишаванов – меч, подаренный раджой. Если это подтвердится, тогда можно считать, что перед нами вишаваны. И я спросила о мече.

– Да‑да, – радостно закивал Моили и все остальные. – Такой меч в племени существует.

Когда‑то очень давно этот меч подарил вождю вишаванов Деше Пандияну славный раджа Карта. Столицей владений раджи был Котамангалам. И действительно, Деша Пандиян рубил мечом головы своим соплеменникам. Вождь был сильным и жестоким человеком, и все его боялись. А раджа Карта очень его уважал. Он даже учредил при вожде совет министров. И сам вождь, и его министры правили племенем от имени Карты. Они выполняли его распоряжения и безоговорочно отдавали радже все, что племя приносило из лесу или выращивало на полях. Когда Деша Пандиян умер, меч остался в племени. Больше им не секли головы, но стали поклоняться как символу могущества двух людей: раджи Карты и покойного вождя.

Меч переходил из поколения в поколение. От вождя к вождю. От дяди к племяннику, потому что в племени наследником всегда был племянник, сын сестры – человек из своего рода. Дети принадлежали роду матери, как и полагается в матриархальных племенах. Они были чужими для мужчины. Своим для него всегда являлся племянник. Но несколько лет назад эта традиция была нарушена. Вождь Паранги Раман, которого уже нет в живых, передал меч своему сыну, а не племяннику, ставшему вождем. И поэтому вождь племени Моили остался без меча. А владельцем меча на сегодняшний день является Муттайя Раман. Он живет на реке Чалакоди. Река течет далеко на севере в округе Тричур.

Итак, вместо меча я услышала только рассказ о нем. Рассказ не противоречил тому, что я знала. Только слегка было изменено имя вождя. Зато в рассказе присутствовали факты ранее неизвестные. Но все могло оказаться легендой. Легендой, которую услышали от других…

Из Куркули мы ушли на следующий день. По дороге я думала о вишаванах и о мече. Господин Кришнан тоже.

– А может быть, они просто самозванцы и никакие не вишаваны? – сказала я господину Кришнану. – И меча у них нет. И вообще был ли этот меч, может быть, его совсем не было? И не было раджи, и не было жестокого вождя.

– Да, – согласился господин Кришнан. – История сомнительная. Надо выяснить все до конца. Начнем с раджи.

– Как? – удивилась я. – Ведь он жил в восемнадцатом веке.

– Ну и что? – засмеялся господин Кришнан. – Подумаешь, восемнадцатый век! Для Индии это почти сегодняшний день. Если такой раджа был, то все его потомки должны быть на месте. Куда им деться? Поедем найдем их и расспросим.

И мы поехали. На юг, в Котамангалам. В более безнадежном, с моей точки зрения, предприятии я ранее не участвовала даже с господином Кришнаном. Мы опять колесили по горным трактам, тряслись на грунтовых лесных дорогах и, наконец, прибыли в Котамангалам. Котамангалам оказался небольшим городком, расположенным среди гор и лесов. Там были пыльная городская площадь, кинотеатр, рынок, магазины, конторы и около десяти тысяч жителей. Неподалеку от площади стоял, спесиво возвышаясь над остальными зданиями, квадратный неуклюжий дом.

– Даю голову на отсечение, – сказал господин Кришнан, – что это дворец раджи.

Безнадежность нашего предприятия настроила меня на иронический лад.

– И сейчас товарищ придет из дворца приветствовать экспедицию и скажет…

– Я знаю, что скажет товарищ Карта, – прервал меня господин Кришнан. – Остановись здесь, – ткнул он пальцем в спину шофера.

Мы остановились. Но в доме оказалась контора. Никто из клерков не знал и не слыхал о нашем радже. Господин Кришнан уныло вернулся в машину.

– Так мы можем ездить целый день, целую неделю и целый месяц, – рассердилась я, – пока не опросим все десять тысяч жителей.

Господин Кришнан благоразумно молчал.

– Опрос мы начнем немедленно, – продолжала я. – Вон идет девушка. Сейчас я ее спрошу.

Я поняла, что начинаю какой‑то недостойный спектакль. Но усталость и вызванное ею раздражение, видимо, брали свое. Я ничего не могла поделать с собой.

– Останови! – велела я Гопалу.

«Викинг» послушно остановился.

– Простите, – нарочито громко сказала я девушке. Та удивленно вскинула на меня глаза. – Простите, не вы ли потомок славного правителя Карты?

– Раджа Карта был моим прапрадедом, – просто ответила девушка.

– Что?!

Позади меня раздался какой‑то шипяще‑булькающий звук. Господин Кришнан давился от смеха. Ехидного и уничтожающего смеха. Смеха, который утверждал неоспоримое превосходство самого господина Кришнана и его страны надо мной, жалким иностранцем. Когда господин Кришнан отсмеялся, а я наконец закрыла рот, который оставался открытым недопустимо долгое время, мы спросили девушку о мече. Та о мече ничего не знала. Но нашему делу очень обрадовалась.

– Сейчас я заеду с вами в контору, отпрошусь у начальника и буду в вашем распоряжении. Моя мать, наверно, что‑нибудь знает.

Начальник конторы счел наше дело чрезвычайно важным для города и немедленно отпустил свою подопечную. Мать девушки, старая дородная матрона с медлительными манерами, много рассказала о радже, но о мече не имела представления.

Зато она знала всех потомков славного Карты. Их оказалось полгорода. Среди них были учителя, клерки, лавочники, директор кинотеатра, профсоюзный лидер, продавец мороженого, ночной сторож и даже два коммуниста. Все они много знали о радже, но опять‑таки ничего не знали о мече. К вечеру я оказалась обладательницей обширнейшего материала, на основании которого я могла составить подробное жизнеописание раджи Карты. И уже совсем поздно мы попали к потомку, который держал клинику. Мы застали его в единственной комнате клиники, заставленной пузырьками с разными целебными снадобьями. Этот потомок мне показался наиболее благоразумным.

– О! – удивился он. – Вы повидали почти всех моих родственников. Тогда о радже Карте я рассказывать не буду. Меч? Да что им всем память отбило? Никто не помнит? Я был лучшего мнения о них. Меч действительно был. Висел на стене в тронном зале. И однажды, когда вождь вишаванов, имя его я забыл, принес радже подарки, то Карта – на него иногда такое находило – снял меч со стены и отдал вишавану. Это я точно знаю. Мне рассказала об этом моя бабушка. А вишаваны, говорят, живут отсюда недалеко. Кажется, на Чалакоди. И меч, наверно, у них сохранился. Ведь он был для них реликвией. Они поклонялись этому мечу.

Так мы получили подтверждение, что раджа Карта действительно существовал. И существовал довольно активно, если оставил после себя такое многочисленное потомство. И раджа этот подарил в восемнадцатом веке меч вождю вишаванов. Теперь оставалось найти этот меч. После Котамангалама я не считала уже такое занятие безнадежным…

Наша дорога шла на север – туда, где текла река Чалакоди. Опять были только горы и джунгли. Придорожных деревень становилось все меньше. Наконец, осталась одна‑единственная последняя харчевня. В харчевне за стаканом чая сидел вишаван из той деревни, которую мы искали. Сначала он не хотел нам показывать дорогу. После долгих уговоров согласился. Но видимо, продолжал нам не доверять и повел через джунгли не по тропе, а через какие‑то бамбуковые завалы, болото и сплошное переплетение кустов, которые сам и рубил тесаком. Где‑то чуть в стороне от нас послышались выстрелы. Вишаван остановился, предостерегающе поднял палец и тихо сказал:

– Слон.

Я не знала, что слоны умеют стрелять. Но оказалось, что слон просто ломал бамбук. И бамбуковые стволы лопались со звуком, похожим на выстрел. Слон стоял шагах в десяти от нас и, нетерпеливо поводя ушами, хоботом гнул бамбуковые стволы и ломал их. Зачем ему это понадобилось, я не знала. Вдруг откуда‑то сверху раздался смех. Чуть дребезжащий и ироничный. Я подняла голову и увидела на дереве черную обезьяну. Она корчила рожи, громко смеялась и показывала лапой на слона. И если бы черная обезьяна могла говорить, она бы обязательно крикнула:

– Посмотрите на этого большого дурака, люди добрые! Что он делает? Ну что он делает?

Но обезьяна говорить не умела и только смеялась над несуразным слоном. Слон был так занят своим непонятным делом, что не заметил ни нас, ни обезьяны. Километров через пять мы вышли на лесную поляну. На поляне было небольшое тапиоковое поле, а рядом стояла хижина. Очень похожая на те, что я видела в деревне Куркули. В хижине оказался единственный человек. И этим человеком был Муттайя Раман! Круг чудес завершился. В стене хижины заткнутый за бамбуковую планку торчал ржавый и прокопченный меч. Знаменитый меч был не более метра длины с чуть изогнутым лезвием. От этого он больше напоминал саблю, чем меч. Рукояти на мече не было, и торчал лишь железный штырь, на котором она когда‑то помещалась.

– Чей меч? – на всякий случай спросила я.

– Мой, – ответил Муттайя Раман с некоторым испугом.

– А к тебе он как попал?

– Давно когда‑то раджа Карта подарил его вождю вишаванов. Им даже секли головы, – хвастливо добавил он.

Третий компонент стал на свое место. И я поняла, что мы отыскали все‑таки вишаванов.

Меч оказался в надежных руках. Муттайя Раман исправно молился ему, поил аракой и угощал тапиокой. Он был уверен, что дух некогда могущественного раджи помещается именно в этом мече. И конечно, обращался с оружием соответственно.

Но жизнь Муттайи Рамана не была столь безоблачной, как могло показаться с первого взгляда. Меч принадлежал ему, а вот вождем племени был Моили. В этом, на взгляд Муттайи Рамана, было большое несоответствие.

– Моили очень упрямый старик, – жаловался он. – Я предлагал сделать все по‑человечески. Возьми, сказал я ему, меч, а я буду вождем племени. Так он мне на это ответил, знаете что? Ты, говорит, присвоил меч, который по праву принадлежит мне. А теперь еще хочешь быть вождем? Я говорю: у тебя меч, а я – вождь. Давай сделаем все по‑справедливому. А он отвечает: ты сын, а я племянник. И все, что было у Паренги Рамана, принадлежит мне. Очень упрямый старик. Никак я с ним не могу договориться.

Чем кончилась эта тяжба, я не знаю. Неизвестно у кого теперь меч: у Моили или все еще у Муттайи Рамана. Одно можно сказать с уверенностью, что меч до сих пор хранится в племени вишаванов.

…В маленьком городке перед Тричуром мы остановились поужинать. Городок продолжал праздновать рождество, хотя уже кончалась первая декада января 1972 года. На домах горели цветные бумажные фонарики и свечи, вставленные в дверные проемы. Металось пламя факелов, установленных на низких железных столбах. На шпиле местной церкви была зажжена большая пятиконечная звезда. Время от времени на железной ограде церкви вспыхивали бенгальские свечи, обдавая улицу фонтанами холодного огня. Цветные фонарики горели на пальмах, в кронах деревьев. Теплый ветер раскачивал флажки, протянутые вдоль улиц. Сияющие гирлянды фейерверка расцветали в темном небе и опадали вниз тысячами золотистых искр.

Мимо нас проехала открытая машина. В ней сидели три библейских волхва. Волхвы орали какую‑то песню явно не библейского происхождения. Городок был наряден и праздничен. Он светился множеством огней. И люди улыбались, глядя на эти огни. Но мне почему‑то не хотелось улыбаться. Сквозь веселые праздничные огни проступали темные ночные джунгли и кучка полуобнаженных людей, жмущихся к пламени костра…

Из Тричура господин Кришнан сообщил в Тривандрам, что племя вишаванов отыскалось, и передал их координаты. Говорят, что чиновники наконец внесли их в список отсталых племен Кералы.

 

Печать