Н.К. Рерих. Художники жизни

Предисловие

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

"Поверх всяких Россия есть одна незабываемая Россия.

Поверх всякой любви есть одна общечеловеческая любовь"

Н.К.Рерих

Статьи, включенные в сборник, посвящены деятелям русской культу­ры, литературы и искусства. Они написаны в разное время, по разным по­водам. Юбилейным, торжественным. Печальным, горестным – об ушед­ших друзьях и сотоварищах. "Душам умерших нужны воспоминания", – утверждал Рерих.

В сборник вошли статьи, которые он не мог не написать – о Куинджи, Серове, Врубеле, Васнецове, первопечатнике Иване Федорове, Мусор­гском, Блоке, Иванове, Тенишевой. Наконец, о "Мире Искусства", объе­динении молодых талантливых художников, созданном в 1898 году Бенуа и Дягилевым. Рерих являлся одним из активнейших членов "Мира Ис­кусства", какое-то время председательствовал в нем.

Некоторые статьи книги в нашей стране публикуются впервые ("Ша­ляпин и Стравинский", "Головин", "Об Александре Бенуа", "Дягилев", "Мир Искусства", "Грабарь", "Друзья"), что придает книжке особую зна­чимость.

Николай Константинович писал о людях, которых он близко знал, с которыми его связывали дружеские и творческие узы, близких по духу, по единой "созидательной молитве сердца".

Объединяет живописцев, композиторов, писателей, о которых вспо­минает Рерих, то, что они, по его словам, были "художниками жизни". В этом – стержень сборника. Что такое "художники жизни"? Николай Кон­стантинович объясняет: "Египтяне называли художников, ваятелей – "сеенех", то есть "оживитель", "воскреситель". В этом наименовании явле­но глубокое понятие сущности искусства..." Художники жизни несут лю­дям подлинное искусство. Оно рождается из глубин национальных тради­ций, вечных народных святынь, исконной веры и человеческих идеалов, которые и определяют основополагающий характер народа, жизнеспо­собность нации. Но одновременно это искусство впитывает в себя, – и не может не впитывать, поскольку это естественное его развитие, – лучшее из достижений мировой цивилизации, из общечеловеческих ценностей, из достижений культуры других народов.

В сборник вошли статьи о русских художниках, писателях, артистах, композиторах. Но как бы русский художник или писатель не отражал об­лик и душу своего народа, национальный его характер, он является так­же представителем единого мирового созидания. В этом, по-моему, по­нимание Рерихом формулы "художники жизни". И не могло быть иначе, ибо сам Николай Константинович, как никто другой из современных ему художников, жил, работал, мыслил в животворящем потоке развития ми­ровой культуры, развития сложного, неоднозначного, противоречивого, подчас сразу трудно понимаемого. Николай Константинович, как никто другой, был художником жизни, следуя своим убеждениям в живопис­ном, философском, литературном и публицистическом творчестве.

И еще понятие "художники жизни" заключает в себе высокий нравс­твенный, гражданский уровень и творчества, и человеческой сущности самого творца. Это, прежде всего, чувство патриотизма, любви к Родине. Статьи сборника дают к такому размышлению богатейший материал...

Сразу оговорюсь: я представляю свое толкование и, возможно, не бесспорное.

Откровенно, писать предисловие сложно. Кем бы оно ни составля­лось, и каким бы ни получилось, все равно будет несравненно проигры­вать по сравнению с текстами сборника. Рерих – блестящий писатель, публицист, журналист, обладающий неповторимым стилем, ярким, само­бытным, истинно народным русским языком, своеобразным видением лю­дей и событий, умением просто и образно излагать это.

Блок и Врубель "имели свой самобытный, присущий только им стиль и способ выражения", – отметил Николай Константинович. В полной ме­ре эти слова относятся к нему самому. Рерих вообще не любил, по его вы­ражению, "обычность". Ни в жизни, ни в людях, ни в искусстве, ни в мыс­лях, ни в разговорах. Как публицист искал во всем особенности, даже странные, непонятные на первый взгляд окружающим "характерные чер­ты", до него не примеченные или глубоко не осмысленные. Поэтому его очерки и статьи воспринимаются как открытия и находки, ясновидения и пророчества, даже когда речь идет, казалось бы, о многократно слыши­мом и прочитанном. Уже знакомое, привычное, "истертое" вдруг обрета­ет у Рериха неожиданную остроту и первозданную привлекательность, хотя написано им несколько десятилетий, а то и век назад. Воспоминания, легкие репортерские зарисовки, газетные отклики Николая Константи­новича всегда новы, свежи. Вечны.

В чем секрет их вечности? В них есть "внутренняя внимательность, утонченность, углубленность". Так говорил Рерих о творчестве Серова. Это в полной мере относится и к его... нет, нет, не статьям! – а новеллам, эссе, рассказам, то есть жанрам большой литературы.

"Мудрая бережность и целесообразность" составляют, по мнению Рериха, непременные качества любого мастерства. С какой бережнос­тью и целесообразностью сам Рерих пользуется словом! Какое оно пре­дельно точное, выверенное, образное. "Широкое слово", как он говорит, в рассказе о Врубеле. В рассказе, который, кажется, полностью соткан из таких слов-афоризмов.

Само начало повествования: "Ярко горит личность Врубеля. Около нее много солнечного света. Много того, что нужно. Хочется записать о Врубеле". Далее – "Сама внешность, лицо и то уже все изменяет, а сло­во (курс. – Е.К), а мысль?" Обратите внимание на мною выделенное. Ка­кое большое значение Рерих придавал слову в характеристике личности человека. Подчас огорчался тем, что именно слово меняло его отношение к худшему. Добавлял: "Какой осадок на песне произведений часто ос­тается от слова самого художника". Даже предлагал не искать личного знакомства с автором понравившейся на выставке картины. По отноше­нию к Врубелю он был уверен, что слово его, как и его произведения, прекрасно, перемен "к худшему не будет при знакомстве", ибо "около Врубеля ничто не должно быть некрасивым"; "Все, что около него, тоже чуткое и хорошее... Светит свет и в нем, и на всем, что движется близко. Страшен нам священнейший культ мудрецов великой середины. Каким невыносимым должен быть среди него Врубель, середины не знавший... Высокая радость есть у Врубеля; радость, близкая лишь сильнейшим; се­редина никогда не примирится с его вещами... У нас так мало художни­ков со свободной душой, полной своих песен".

Позволю себе привести еще одно высказывание Рериха, ибо оно, по-моему, как нельзя лучше характеризует не только одно из последних, спорных, сложных – и удивительно-трепетных и очаровательных виде­ний Врубеля, но, пожалуй, все его "чистого творчества искусство", обста­новку, в которой оно зарождалось. "Врубель... увидал красоту жизни, воз­любил ее и дал "Жемчужину" ценнейшую, – говорит Николай Констан­тинович. – Незначительный другим обломок природы рассказывает ему чудесную сказку красок и линий за пределами "что" и "как"... Среди быс­трых примеров нашего безверия и веры, среди кратчайших симпатий и от­речений, среди поражающего колебания, среди позорного снобизма, на спокойной улице за скромным столом, недели и месяцы облюбовывает Врубель жемчужную ракушку. В этой работе ищет он природу. Природу, далекую от жизни людей, где и сами людские фигуры тоже делаются вол­шебными и неблизкими нам. Нет теплоты близости в дальнем сиянии, но много заманчивости, много новых путей – того, что тоже нам нужно. Этой заманчивости полна и "Жемчужина". Более чем когда-либо в ней подо­шел Врубель к природе в тончайшей передаче ее и все-таки не удалился от своего обычного волшебства. Третий раз повторяю это слово, в нем ка­кая-то характерность для Врубеля: в нем есть разгадка того странного, чем вещи Врубеля со временем нравятся все сильнее".

Заметьте, как Рерих ищет то слово, которое выражает особенность творчества Врубеля. Находит его с радостью и удовольствием. Слово это – "волшебство". Таких емких, ясных, глубинных, филигранно отделанных слов в рассказе много.

Похоже, я увлекся цитированием. Но вы, очевидно, поймете меня, когда прочитаете рассказ. Мне кажется, что повествование о Врубеле (как, впрочем, и ряд других его текстов) надо заучивать, знать наизусть, как пушкинское или тютчевское стихотворение, сколько в нем красоты, гармонии, очарования, изящества. И – волшебства. Волшебства слова.

В работах Рериха – притягательная сила стиля. Такова власть его из­ложения, даже простых, обыденных фактов. Изложения блестящего, ин­теллигентного, и еще – стремительного, легкого. Вместе с тем – "бездон­ного", обладающего большой мыслью и человеческим чувством.

Позволю сугубо личное ощущение от чтения его текстов. Словно вы­ходишь ранним-ранним летним прекрасным утром на бескрайнюю лесную поляну и застываешь в восторге, изумлении, упоении от множества искрящихся, мерцающих, завораживающих чистым блеском капель росы. Так и на рериховских страницах – искрятся и завораживают как бы мимо­ходом брошенные мысли, за которыми угадывается нечто беспредельно волнующее, космическое.

В характеристике яркого, самобытного дарования Рерих подчас употреблял слово "убедительность". Оно встречается неоднократно. Нап­ример, в рецензии на книги о художниках Юоне и Петрове-Водкине. "Убедительность" у Рериха – весомый аргумент в оценке настоящего ре­алистического искусства. Более того – любого истинного творчества, ху­дожественного или литературного.

Статьи, воспоминания, эссе, рассказы Рериха – глубоко личностные. Даже тогда, когда он пишет о людях, с которыми он не встречался и не мог встречаться. Например, о первопечатнике Иване Федорове. Легендар­ный "друкар Москвитин" тоже входит в созидательное содружество "ху­дожников жизни". Он дорог и современен Рериху. Быть может и потому, что судьба его схожа с жизнью людей, окружавших Рериха. Зависть и не­нависть преследовали великого первопечатника и погубили его. Зависть, ненависть и равнодушие сопровождают художников – современников Ре­риха. "Мало поняли Левитана, – с горечью писал Рерих. – Мы загнали Малявина в тишину деревни. Мы стараемся по мере сил опорочить все лучшее, сделанное Головиным и Коровиным. Мы не можем понять Тру­бецкого. Выгнали Рущица и Пурвита на иноземные выставки. Ужасно и бесконечно!.. Врубелю мы не дали размахнуться... Мы во многом трусли­вы, но в искусстве особенно храбры маститые трусы; даже будущего не страшимся. Поражает наша неслыханная дерзость, не знающая даже суда истории". А это из его статьи об Александре Бенуа: "Были несправедли­вые наветы и злошептания, но разве эти факелы дикарей не сопровожда­ют каждого выдающегося деятеля?.."

Как все это присуще и нашему времени! Достаточно вспомнить, через какие тернии пришлось пробиваться творчеству Корина и Фаворского, Кончаловского и Машкова, Павла Кузнецова и Лентуллова, Николая Ан­дреева и Голубкиной, Малевича и Штеренберга, Андронова и Павла Никонова, Обросова и Попкова... Список этот можно долго продолжать...

А с какой страстью выступал Рерих в поддержку реалистического ис­кусства и его выдающихся представителей: Куинджи, Врубеля, Серова, Сурикова, Бенуа, Дягилева, Грабаря, Петрова-Водкина, Мусоргского, Стравинского, Александра Яковлева... "Среди сменяющихся движений искусства, – писал Николай Константинович, – творчество Яковлева ос­танется не старым и не ультрамодернистическим, но самоценным, и с го­дами ценители искусства еще глубже восхитятся этим щедрым, и убеди­тельным (не могу не выделить любимое Рерихом слово. – Е.К.) творчес­твом."

Реалистическому искусству он предрекает вечность. Поэтому имен­но вспомнил я Рериха, когда часами ходил по недавней выставке произ­ведений Архипа Ивановича Куинджи, "великого Учителя жизни", как на­зывал его Николай Константинович, одного из самых близких и дорогих ему людей, доброту и самоотверженность, честность и широту душевную которого он особенно ценил.

Выставка состоялась в Москве, в зале Государственной Третьяковс­кой галереи на Крымском валу и была посвящена стопятидесятилетию со дня рождения замечательного живописца. И случилось невиданное уже за многие годы – часовые очереди по выходным дням на выставку. И это в то время, когда люди мучительно думают о хлебе насущном, думают о простом выживании. И вдруг – длиннющие очереди за истинным искус­ством, за подлинной красотой, которая поможет спасти нашу страну и на­род в это лихолетье. Убедился я в этом после выставки произведений Ку­инджи. И – после статей Рериха.

В сборнике три статьи о Куинджи. Так сказать о Куинджи, как сказал Рерих, мог только он. Только он мог увидеть "прекрасную победу", кото­рую "одерживал Куинджи, когда писал приволье русских степей, велича­вые струи Днепра, когда "грезил о сиянии звезд". Прекрасную победу одержал и Рерих своими о нем новеллами, предсказанием вечной славы своего Учителя, значения его творчества для дней будущих.

Как и Куинджи, Рерих был страстным патриотом своей земли – Ру­си. Своего чувства не скрывал, несмотря на хулу и злобную клевету с раз­ных сторон. Убежден был, что патриотизм присущ русскому народу от са­мых истоков его существования, от изначальной его истории. Это естес­твенная основа его бытия, нравственных и культурных устоев. Разрушить русский патриотизм, что ныне силятся сделать некоторые теоретики от "рыночного капитализма", – значит погубить русскую нацию, русскую ку­льтуру.

Производное от "рыночного капитализма" – так называемое "ком­мерческое искусство" (по выражению Рериха). С гневом и отвращением говорил он об этом "стыдном и уродливом" явлении. Как своевременна тревога Николая Константиновича, его мудрые и страстные предостере­жения! В наши дни воистину "девятый вал" воинствующей, наглой пош­лости буквально обрушился на русское искусство. "Тягота", как называл ее Рерих, доморощенная и иноземная, развращая людские, особенно мо­лодежные умы и души, отучает от понимания истинной художественной красоты. Непотребство заполонило улицы и площади Москвы и других российских городов, проникло в выставочные залы, в кино и на телевиде­ние, изгоняя оттуда подлинное искусство, национальное, реалистичес­кое. Проходишь по некогда прекрасному уютному Арбату – и с ужасом, с омерзением видишь барахолку, базарную свалку. Распродажу всего и вся. Через коммерческие лавочки со спиртным, через лихорадочную и крикливую толкучку не протиснешься даже к Пушкинскому музею – к до­му, в котором жил наш великий поэт в самый счастливый свой 1831 год, после женитьбы на Наталии Гончаровой. И стоит он сейчас такой сирот­ливый.

Здесь в моде – эрзацы иконописи, матрешки, холсты, изготовленные на базарную, в основном иностранную потребу. Подделки – и откровен­но бестыдные, и напомаженные "под" Пикассо, Сальвадора Дали, Кан­динского, "под" малых голландцев, барбизонцев, импрессионистов, "под" Саврасова и Шишкина, Левитана и Куинджи, "под"... Рериха. Да, да и Ре­риха! Ибо его искусство – высоко чтимо в мире. Значит – товар. Товар для иностранцев, которые ищут этакое – "русское", товар для новоявленных "господ", торгашей и так называемых "меценатов". Оправдывается шквал пошлости и безвкусицы якобы рыночными отношениями.

Еще одно постыдное явление бурным цветом произрастает на Арба­те, явление, глубоко противное Рериху, патриоту России, почитателю ее воинской славы и побед. Здесь продаются знамена бывшего Советского Союза и другие символы некогда Великой Державы, Продаются шинели, мундиры, погоны, награды, иные воинские отличия советских солдат и офицеров. Тех самых, которые погибали и побеждали в Великой Отечес­твенной войне, которые принесли Великую Победу и Мир человечеству в сорок пятом. Ту Победу и Мир, которые восторженно встречал Рерих.

Не мог я не высказать своего отношения к подобным страшным явле­ниям нашей действительности. Не мог, потому что рериховские тревога, гнев и осуждение несправедливости, равнодушия, пошлости, озлоблен­ности сами наталкивают на сопоставления с тем, что мы видим окрест се­бя. Это закономерное проявление чувств и мыслей моих (надеюсь, и ва­ших!) о сегодняшнем времени, о сегодняшнем искусстве и антиискусстве. По-моему, именно в этом насущная актуальность книги. Ее тексты кажут­ся откликами на живую нашу жизнь. Голос Рериха, великого мыслителя, гуманиста, патриота Отечества нашего сейчас нам нужен, необходим.

Именно Рерих ввел в литературный обиход слово "русскость", впер­вые употребив его в повествовании о художниках Юоне и Петрове-Водкине, в своеобразной рецензии на книги о них, вышедшие в Москве в 1936 году и присланные Николаю Константиновичу в его далекие Гималаи. Он писал: "Характеристики глубоки; еще надо добавить, что оба мастера остаются художниками русскими. Разные они, совсем не похожи друг на друга, но русскость живет в них обоих. Убедительность их творчества упрочена исконной русскостью (курсив мой. – Е.К.). И в этом их преуспешность".

Продолжает: "И Юон, и Петров-Водкин прикасались к иноземному художеству. Юон всемирно мыслит в "Творении мира". Петров-Водкин сам говорит, что наиболее сильное впечатление произвел на него Лео­нардо да Винчи; вторым мастером, поразившим его в Италии, был Джованни Беллини: "Встреча в галерее Брера с Джованни Беллини застря­ла во мне навсегда". Петров-Водкин проходит и Париж и мюнхенский Сецессион. Он любит Пюви де Шаванна, и Гогена, и Матисса, внимате­льно вглядывается в разных мастеров, но в сердце остается художником русским. В этом особенно трогательная заслуга и Юона, и Петрова-Водкина... Юон всегда крепок, силен, нов. Нельзя его ограничить русской провинцией или русской природой, в нем есть русская жизнь во всей пол­ноте. Юоновские кремли, Сергиева лавра, монастыри и цветная добрая толпа есть жизнь русская. Сами космические размахи его композиций то­же являются отображением взлетов мысли русской..."

Я позволил себе привести столь пространную цитату, чтобы показать огромный прекрасный мир ее автора, отношение его к истинному искус­ству, к выражению в нем русской жизни и русской мысли.

О ком бы ни писал Николай Константинович вне пределов России –Дягилеве, княгине Тенишевой, Бенуа, Яковлеве, Шаляпине, Стравинс­ком, Мясине, – он прежде всего видел в каждом представителя "общерус­ского искусства". Подчеркивал: "Стравинский может работать в Париже, а Прокофьев в Москве, а русское искусство и от того и от другого полу­чит свою прибыль".

С гордостью говорит о том, что Сергей Павлович Дягилев "совершал большое русское дело. Творил широкие пути русского искусства. Все, что делалось, было своевременно и несло славу русского народа далеко по всему свету... Теперь его имя уже обозначает большие русские победы".

Только теперь в полной мере в нашей стране осознаются эти вещие слова первооткрывателя несравненного таланта Дягилева, его великого вклада в русскую культуру. Сергею Павловичу Дягилеву посвящаются ныне книги, монографии, выставки, музейные экспозиции, создаются об­щества и центры его имени.

В статье об Александре Бенуа Рерих вновь говорит о русскости. "Из Лондона пишут о новой волне восхищения перед балетом и театральны­ми постановками, – сообщает он. – Русским такое письмо особенно радос­тно. В основе известия лежат успехи русского искусства. Бенуа, Дягилев, Шаляпин, Стравинский, Прокофьев, Павлова, Фокин, Нижинский, Мясин и многие прекраснейшие художники, каждый в своей сфере вложи­ли великий дар в успехи русского и мирового искусства... Ими, их твор­чеством, несмотря на все мировое потрясение, неустанно растет призна­ние искусства. А ведь осознание красоты спасет мир".

О княгине Марии Клавдиевне Тенишевой, ее делах во славу Родины и русской культуры, "созидательнице и собирательнице", Рерих написал, пожалуй, самый большой по объему и проникновенный рассказ. "Всю свою жизнь она не знала мертвенного покоя. Она хотела знать и творить и идти вперед". Лишь перечисление сделанного ею для отечественной культуры заняло бы несколько страниц. Из всех ее деяний, абрисом наме­ченных Николаем Константиновичем, представляю лишь одно, которое уже могло бы даровать ей благодарность потомков и вечность в истории отечественной культуры.

"Возьмем имена разновременных сотрудников ее и оцененных ею. Врубель, Нестеров, Репин, Серов, Левитан, Дягилев, Александр Бенуа, Бакст, Малютин, Коровин, Головин, Сомов, Билибин, Наумов, Ционглинский, Якунчикова, Поленова и многие имена, прошедшие через Талашкино, или через другие мастерские и начинания Марии Клавдиевны.

Названные имена являются целой блестящей эпохой в русском ис­кусстве. Именно той эпохой, которая вывела Россию за пределы узкого национального понимания и создала то заслуженное внимание к русско­му искусству, которое установилось за ним теперь".

Особенное воплощение русскости Рерих нашел в Сурикове. В его жизни, творчестве, мыслях, духовном мире, в подвижничестве. "Хоро­шее, настоящее слово – подвиг, – соотносит его Николай Константинович применительно к Сурикову. – Многих подвигов не замечаем. Многие подлинные подвиги раздавлены толпой, обесцвечены вчерашним днем.

Но именно в русском искусстве, именно в необъятности русской жизни подвиг творчества особенно нужен. Все строение нашей жизни, так час­то уродливой, часто трусливо изменчивой в самых ценных понятиях мо­жет быть выправляемо только истинным подвигом".

Николай Константинович искренне верил, что настоящее искусство – подвиг. Писал, что "такой подвиг – вся жизнь Сурикова". Ибо художник боролся за Россию, заветы русской жизни, за национальный путь развития. Он был борцом. И Николай Константинович называет борцами Врубеля, Серова, Федотова, Куинджи, Венецианова... Справедливо внести в этот славный перечень имя самого Рериха. Он также совершил подвиг. Жиз­нью своей. Искусством. Публицистикой.

Понятие подвига, по Рериху, высшее проявление русскости, русско­го патриотизма. Подвиг и самопожертвование присущи русскому харак­теру, русской нации, составляет нравственную основу русского челове­ка. Так считал Николай Константинович вопреки велеречивому утверж­дению иных наших современников, будто сейчас нет места подвигу, ибо "базарной России" он не нужен; вопреки тем, кто сомневается, а были ли подвиги в прошлом...

Страстно любя искусство русских художников, Рерих высоко ценил мастерство и талант художников других национальностей. Статья о вели­ком литовском художнике и композиторе Чурленисе (Чюрленисе), напи­санная в 1936 году, – яркий показатель уважения и внимания Рериха к ис­кусству иных национальных мастеров, к значению общечеловеческих ку­льтурных ценностей. "Слышу, что имя Чурлениса стало национальным именем в Литве, сделалось гордостью народа литовского. От души раду­юсь этому. Каждое признание истинной ценности всех веков и народов должно быть приветствовано. Там, где ценят своих героев, творцов и тру­жеников, там возможно и светлое будущее".

Не удивительно, почему в сборник о деятелях русской культуры включено воспоминание именно о Чурленисе. Его жизнь и творчество теснейшим образом связаны с русским искусством. Он жил в России, ра­ботал, получил здесь признание. Первые выставки его работ прошли в Москве и Петербурге. Здесь же появились о нем первые книги и статьи. Известные русские художники приняли его на равных в свою среду, по­няли необычность его дарования, всячески поддерживали его искания. "Во время моего председательствования в "Мире Искусства", – вспоми­нал Николай Константинович, – много копий пришлось преломить за ис­кусство Чурлениса. Очень отзывчиво отнесся Добужинский. Тонкий ху­дожник и знаток Александр Бенуа, конечно, глубоко почувствовал очаро­вание Чурлениса. Но даже и в лучших кругах, увы, очень многие не по­нимали и отрицали".

Рерих сравнивал Чурлениса со Скрябиным. "И в самом характере этих двух гениальных художников много сходных черт... Может быть, и он, и Чурленис пришли именно вовремя, даже наверное так, ведь твор­ческая мощь такой силы отпускается на землю в строгой мере".

Высоко и благодарно оценил поддержку Чурлениса со стороны рус­ских художников, в том числе и Рериха, видный литовский музыковед Витаутас Ландсбергис в своей книге "Соната весны", изданной в Ленингра­де в 1971 году. Бывший президент суверенной Литовской республики, су­дя по его книге, прекрасно понимает важность, жизненную необходи­мость взаимосуществования, взаимообогащения культур Литвы и России, пагубность размежевания и разрыва единого, созданного многими деся­тилетиями культурного пространства. Вот если бы он и другие политики и в практической государственной своей деятельности придерживались мудрого этого правила...

"Само искусство в сущности своей неделимо, – утверждал Николай Константинович в статье "Мир Искусства". – И призрачны все разделы, нанесенные случайностями быта. Никакие ни географические, ни этног­рафические условия не могут разрубить древо искусства".

И что же мы видим сейчас? Некоторые нынешние "суверенные" по­литики и удельные "князьки" всячески рубят это "древо".

Это горестно аукается даже в частностях. Припоминаю, что на упо­мянутую выставку произведений Куинджи украинские и белорусские музеи отказались прислать работы художника, чем, конечно же, обедни­ли юбилейный показ творчества великого мастера. Это из самых "безо­бидных" примеров недостойного отношения к нашей общей культуре.

Рерих всегда радовался творческим успехам всех народов нашей страны. Так, в 1940 году с удовлетворением – "Вот чудеса!" – узнает о том, что "не на чванливом Западе, а в родной Москве", в музее Скрябина сос­тоялось празднество, посвященное памяти замечательного композитора, новаторскую музыку которого он любил.

Все положительное, связанное с русской культурой, не проходило мимо внимания Рериха. Особенно волновали его торжества, которыми сопровождались те или иные события культурной жизни страны, к приме­ру, юбилеи выдающихся русских мастеров, состоявшиеся в годы Великой Отечественной войны. "Но вот что истинно знаменательно, – радовался он. – Русь во время неслыханной войны, в дни бытовых бедствий торжес­твенно празднует столетие со дня рождения Римского-Корсакова. Этим праздником народ заявил о своей культурности, о бережливости с народ­ным достоянием. Народ русский научился ценить свои сокровища – в этом истинный путь восхождения".

В августе 1944 года в статье "Репин" Рерих снова торжествует: "В дни блистательных побед нашей Родины, в дни восстановительного строения, в дни новых великих достижений народов Союза приходит весть о чест­вовании столетия со дня рождения нашего славного художника Репина. Народы Союза воздают честь великому мастеру повсеместно, тем вписы­вают прекрасную страницу русской культуры".

...В кратком предуведомлении я лишь говорю кое о чем, что вы ува­жаемые читатели, найдете в сборнике. Подчеркиваю – кое о чем. Невоз­можно охватить никакими предисловиями содержание сборника. Оно почти бесконечно по богатству и глубине мыслей, духовному и нравст­венному накоплению.

Хотелось, чтобы читатели приняли эту книгу статей Рериха как заве­щание великого художника, мыслителя, гражданина и патриота. Завещание и тех мастеров отечественной культуры, с которыми он нас знакомит. Завещание и руководство к действию. Как вновь не обратиться к статье о Сурикове, который свято хранил "заветы русской жизни". "Кому завещал их Суриков? – тревожился Николай Константинович. – Кто придет за ним? Вернется ли он досказать о том, чем сильна Русь?.."

Вопросы и к нам с вами. Какими делами, поступками, свершениями мы на них ответим? От этого зависит будущее нашей страны и нашей ку­льтуры.

Евграф Кончин

 

Метки: МРБ

Печать